Демон позади

Вдох. С каждым разом он становится все многомерней, тяжеловесней, бездонней. С каждым разом он заставляет забирать все больше кислорода из пропитанной затхлой старостью комнаты, предыстерично пожимая плечами в кромешной тишине. В сатином полумраке, ограниченном лишь небольшим бронзовым канделябром с острыми ножками, она сидела с болезненно припухшими от слез глазами, уставясь в почерневший пустотой угол комнаты. Расслабленные ладони, казалось, небрежно держали измятый пергамент - тысячи раз перечитанное письмо и её сожаление. Больше всего на свете девушка мечтала никогда впредь его не видеть, но вместо этого в ушах рокотом звучали строки: "Дорогой Ник, когда ты найдешь это письмо, в поместье меня не будет. Все чаще наше общение сводится к ссорам и крику, что не подобает семье. Мы столь далеки от этого понятия, что навряд ли вернемся обратно. Так нельзя, прости. Знаю, сейчас ты злишься, но в душе понимаешь мою правоту. Мое поведение покажется предательством. Отнюдь. Сейчас это выглядит единственно правильным поступком за последнее время. Когда-нибудь нам придется вновь встретиться, а до того момента горю тоской о прежних днях. Не натвори глупостей. Вечно твоя любящая сестра, Ребекка" Она помнила, как искривилось его обычно бесстрастное лицо, пока он зачитывал эти строки в самых ядовитых интонациях, захлебываясь яростью и упоением её отчаяния. Они долго ругались, выговаривая друг другу каждый проступок, каждый недостаток, и с каждым новым словом становились все более чуждыми друг другу. Родные незнакомцы. Вдох. Давление бьет по ушам, внутри что-то щелкает, и тонкие цепочки слез падают из оливковой беспросветности глаз. Дальше затяженная тишина. - Леди Ребекка? - нежно тихий голос пробуждает девушку. - У вас все хорошо? - Что вы делаете в моих покоях? - жестко откликнулась Ребекка, смиряя гневом смятенного посетителя. - Прошу прощения за мою бестактность. Мне показалось, что я слышала какие-то странные звуки, похожие на плачь. Ребекка оглянулась на миниатюрную блондинку, неуклюже расположившуюся в дверях, сжимая в руках огарок свечи. - Полагаю, вам показалось. Можете идти. Благодарю за беспокойство. Но визитерша не временила уходить, а просто стояла и рассматривала расстроенную девушку. - Тогда почему вы выглядите заплаканной? - Я же сказала, Вас это не касается, - более настойчиво произнесла девушка и, заметив, что другая стала более обеспокоенной, добавила: - Знаете, Кэролайн, жалость - это мерзко. Никогда бы не подумала, что Вы столь малодушны. "Слова часто будут кидаться на тебя, чтобы скрыть истину. Переступай их и стирай, ведь, минуя их, ты можешь увидеть куда больше, чем пускаясь в бесполезную борьбу", - сказал однажды своей маленькой девочке Илай Форбс, что навсегда застыло в её сознании. - Вы считаете малодушием сострадание? - возмущенно спросила она. - Впрочем, неудивительно. Ребекка растерянно оглянулась, не понимая, что та имеет в виду. - Почему? Нарочито поврменив, зная, что такое может вызвать неудовольствие, Кэролайн осторожно начала: - Мне кажется, Вы очень любите своего брата, поэтому, вероятно, переняли некоторые его черты. Как, например, эту непомерную гордость или неприятие к жалости. Сначала Ребекка подумала, что сможет справиться с эмоциями и не позволит показать слабость перед почти незнакомой девушкой, но, едва открыв рот, голос подвел её. - Вы... Вы... ош-ш-ибае-тесь... - рассыпчато пробормотала девушка, чувствуя, как колючие слезы вновь стремятся взять над ней верх. - Нет, это неправда. Как Вы смеете так говорить?! Кэролайн приблизилась к девушке. - Леди Ребекка, пожалуйста, тише... Все в порядке, - мягко гладя её голову, будто маленького ребенка, шептала Кэр, - все будет хорошо, - и внезапно запела: Глаза закрой, и я с тобой. Как солнца свет, как запах роз, Сюда лишь песня принесет покой, Мелодия спасет от гроз. Мы в царстве снов, моя душа, Иди со мною не спеша. Колыбельная словно напрашивалась наружу из потаенных мест души. Обычно она пела её для малышки, чтобы успокоить. Почему-то сейчас это показалось отличной идеей, и в самом деле Ребекка перестала плакать и теперь просто пыталась восстановить дыхание, чтобы нормально говорить: - Спасибо. И-извини...те, - между каждым словом она делала паузу: слова давались все еще нелегко. - Думаю, официальность можно опустить. Просто Кэролайн. - Просто Ребекка. Или Бекка. - Больше не будет слез? - нежно спросила Кэролайн. Ребекка светло улыбнулась. - Вы с братом поссорились? Бекка кивнула, но улыбка уже сошла с её губ. - Я и Ник совершенно разные люди. Пусть страстные натуры, но он не доверяет чувствам, а также людям, которые руководствуются ими. Как я, например. - Казалось её равновесие было перманентным и готовым вновь развалиться на кусочки. - Если ты не хочешь говорить, не надо. - Надо. Я слишком долго молчала. И они проговорили до самого ужина. Девочка, оторванная от своего дома, и девочка, которая так хотела семейного тепла.

***

Оставшийся вечер прошел в непринужденной обстановке. Отчасти оттого, что он прошел без Клауса, который решил ненадолго раствориться в собственных думах, изящно перенося их на холсты. Последние дни были не самыми простыми в эмоциональном плане - гнев и обида стали переполнять его, едва сестра переступила порог поместья. Каждый её шаг, слово, действие раздражали и вызывали бурю, отравлявшую все настроение. Эти чувства таяли на палитре, обретая форму в руках художника. Количество пыли измерялось дистанцией от рабочего места, при этом инструменты держались в строгом порядке. Справа от Клауса держалось небольшое угольного цвета трюмо со вставками из муранского стекла, изображавшими сюжет мифа о Тесее, где лежали уголь, кисти и склянки, использовавшиеся чаще всего. Свет в мастерской падал на холст, где по хрустальному серебру воды плыли цветочные венки, пронзенные стрелами, а в небесах, расчерченных шахматной доской, парили ангелы с полуприкрытыми глазами. С самого приезда Бекки эта картина была запечатлена в его сознании. Однако дальше работа не шла. Мужчина внимательно рассматривал холст, пытаясь понять, чего не хватает. Нельзя творить на одной злобе, ибо она опустошает, не давая возможности по-настоящему прочувствовать. Но чем больше он стоял, тем сильнее злился, что вдохновение уходит. Наконец сдавшись, Клаус решил вернуться в дом, которому он и так соблаговолил остаться без хозяйского присмотра на весь вечер. В саду стояла пыльная тишина. Цветы, влажные от ночи, ярче разносили свой болезненно тревожный аромат. Гибрид стремительно пробежал мимо них, не в состоянии обратить внимание на красоту вокруг. Пусть вдохновение отступило, но ему отчаянно захотелось попасть в гостиную, сыграть на фортепиано, привезенном Элайджей в подарок из Италии. Гостиных в поместье было четыре, однако эта была особенной. Небольшая, разделенная на две части комната, отделанная панелями из секвойи с небольшими резными фигурками в виде антропоморфических существ, высокие аркообразные рамы окон обрамлялись карминным бархатом гардин; в середине пара мягких кресел, окруженных книжными шкафами, фортепиано в углу, а над камином одна из фресок Гоццоли. Обычно это место использовалось лишь Клаусом, чтобы побыть наедине и собраться с мыслями, ведь мало кто знал о запасной комнате, а если и знали, не стремились тревожить главного обитателя вопросами. Но сейчас, едва переступив порог комнаты, он понял, что не один. Затаившись в тени так, чтобы его никто не заметил, он осторожно посмотрел, что происходит внутри. Увиденное перехватило его дыхание, заставив позабыть обо всем на свете. В кресле сидела Кэролайн, крайне увлеченно читая "Утопию". Великолепно скроенное васильковое платье открывало тонкие бледные плечи и шею, окруженную сапфировым колье. Несколько непослушных локонов выбивались из высоко уложенной прически, что делало её на вид моложе, но женственней. Ослепленный размеренной красотой этой женщины, он не мог пошевелиться; тело отвердело, сердце стало отбивать дикий ритм, сводящий с ума, в пересушенном горле закипело вожделение. Как истинный художник, больше всего на свете он хотел, чтобы эта красота принадлежала ему. Чтобы каждый вечер это тело изламывалось в его руках, покрываясь сладостной истомой. Чтобы каждый день, овладевая этой монументальной прелестью, на её губах дрожали стоны любовной ненасытности. Также как истинный художник, он понимал, что это почти недостижимо. Этой красотой нельзя владеть, лишь наслаждаться случайными взглядами. Внезапно гостиную пересек уверенный голос: - Клаус, если ты перестал меня изучать, то я хотела бы поговорить. - Давно заметила, как я вошел? Она кивнула: - Громко хлопаешь дверями. - Отложив книгу, она подняла на него взгляд, и он понял, что так привлекало в ней сегодня. Праведный гнев, сверкавший в морской синеве глаз, как яростный шторм, из ниоткуда спустившийся на водную гладь. Клаус уже видел этот взгляд тогда, на лестнице в поместье Томаса, поэтому знал, что разговор принесет мало хорошего. Внутренний огонь раздражения стал вновь разгораться, едва он услышал: - Я говорила с Ребеккой. - Перестань. Почему наши отношения должны касаться кого-то?.. - он запнулся, не желая обидеть её, но было поздно. В возмущении она вскочила с кресла. - Кого-то постороннего? Отчего молчание? Ведь это то, что ты хотел сказать, нечего стесняться! - Боже, Кэролайн, какое имеет значение, что я хотел сказать?! Прекрати лезть в чужие дела. Вот и все. - Конечно, Клаус, вот и все. Для тебя решить проблему - значит не говорить о ней. Да ты понимаешь, что твоя сестра готова жизнь за тебя отдать, а ты способен лишь на ненависть в ответ? Да как так можно?! С новым воскликом она подбиралась все ближе, увлеченная своим праведным запалом, совершенно не замечая, как почти переступила все допустимые дистанции между ними. Клаус, остолбеневший от злости, яростно вдыхал нежный цветочный шлейф, вившийся от её тонкой шеи. - Тогда странно, что тебя совершенно не заботит тот факт, что ты забросила всю свою жизнь ради Кэтрин и отдалась в волю кровожадного чудовища, хотя тебя никто не просил. Когда я нуждался в помощи моей сестры, она предала меня. Что ты на это скажешь?! Они стояли совсем близко, пылающие гневом и совсем не замечающие окружающий мир. Воздух, зараженный их лихорадочной энергией, закипал, распаляя их чувства. В мгновение Кэр еще больше охватило жаром: - Знаете, лорд Никлаус, вы совершенно не в состоянии понять людей, потому что ужасно эгоистичны. Хотя сомневаюсь, что вы вообще имеете какое-либо понятие о чувствах... Она почувствовала, как горячие сильные руки с бережной силой сжимают прохладную плоть её тела, дрожавшую от неожиданной близости. Весь мир окончательно перестал существовать, когда его бархатные губы коснулись её. Сначала поцелуй был легкий, неуверенный, но с каждым мгновением лишь больше набирал свою силу, становясь требовательней и голодней. Его руки мягко гладили её упрямый стан, а она все глубже теряла себя в беспамятстве, поглощенная изнуряющим желанием. Будто под воздействием сверхъестественной силы все огни заискрились ярче, чем прежде, вступая в иступленный пламенный танец между собой. Внезапно девушка остановилась; волосы окончательно растрепались, щеки озарились смятение, а дыхание было безвозвратно выбито из колеи. Её испуганные глаза тревожно смотрели на Клауса, который хотел что-то сказать, но не понимая почему, она ударила его по щеке и в слезах, безмолвно прошептав "Прости", быстро выбежала из гостиной. Мужчина в ужасе схватился за голову, осознав, какую ошибку сейчас допустил. Сейчас он порвал последнюю нить, связывавшую его с человечностью и пустота в душе, о которой все наперебой твердили, перестала казаться пустым звуком. Он ощущал её в полную силу, и это снедало его. Дверь рядом с камином неловко скрипнула - в проеме стояла Кэтрин: - Теперь мы квиты, Клаус. Он посмотрел на неё и недобро улыбнулся какой-то мутной и болезненной улыбкой, усаживаясь за фортепиано. Эта ночь будет слишком долгой, чтобы уснуть.