(Из)битое стекло

сохрани, как дар, привычку так мило злиться, так гореть, мечтать, губительно улыбаться, сохрани себя до буквы, строки, абзаца, каждой непредсказуемой твоей страницы ты — та книга, к которой даже не прикоснуться, просто бы хоть с витрины полюбоваться.

Металлическая дверь — скрипучая и старая, вся в каком-то дешёвом масле на расшатанных болтах — легко распахивается перед Мо, пуская в лицо прохладный вечерний воздух. От мусорного пакета в его руке пасёт чем-то сладковато-тухлым, и Рыжий с удовольствием вытирает ладонь о фартук, когда мешок оказывается в потёртом пыльном баке. Гуань Шань прислоняется спиной к блестящему изгибу низкой ограды, устало вытирает пот со лба тыльной стороной ладони — дышать стало возможно только под вечер, весь день же из-за полетевшего кондиционера был пропитан мокрым жаром чужих тел и паром от горячих блюд: как вообще можно жрать супы в таком пекле? Запашок в переулке за забегаловкой так себе, но Рыжий всё равно стоит, наслаждаясь прохладой вечера и размышляя: можно приготовить рагу на ужин, помочь маме починить своенравный чайник, заскочить по дороге домой в круглосуточный супермаркет... — Отлыниваешь от обязанностей? Гуань Шань вздрагивает, резко вскидывая голову и подавляя раздражённый вздох; Хэ Тянь стоит в нескольких шагах от него, щурясь и улыбаясь. Мо видит сигарету меж тонких пальцев, струйку дыма из приоткрытого рта. Мажорчик пыхтит, как не в себя, мелькает у Рыжего в голове, но он прогоняет эту мысль; тот сам как-нибудь разберётся с тем, как гробить свой организм. — Ты чего тут забыл? — фыркает Гуань Шань, прослеживая взглядом, как Хэ Тянь кидает окурок на асфальт, прижимает носком дорогого ботинка и подходит к Рыжему мерными неторопливыми шагами — будто и не допуская мысли, что тот может вот прямо сейчас куда-то уйти. — У меня сердце от тоски болит, пришёл навестить, — говорит мажорчик, улыбаясь; и Мо передёргивает. — Если оно и болит, то оттого, что ты изо рта сиги не выпускаешь, — бурчит Рыжий раздражённо, хмурясь и складывая руки на груди. Лыба Хэ Тяня становится шире. — Волнуешься за меня? Мгновение, и он снова слишком близко — распахнутая куртка натянута на широких плечах, дыхание спокойно-сигаретное, уголки губ распяты в ухмылке. На булавках они у него, что ли, думает Рыжий, душа в себе желание ткнуть в острые края чужого рта. Рука брюнета ворошит рыжие волосы, а другая падает на плечо; от возмущения Гуань Шань давится воздухом, дёргается, но хватка лишь усиливается — и вот он уже в лёгких, но всё же цепких полуобъятьях. — У меня был хреновый день, — неожиданно говорит Хэ Тянь; улыбка в голосе не пропадает, но чуточку тускнеет. — Так что постой так секунду. Пожалуйста? Пальцы чешутся размазать его зубы по его же роже. — Плевать мне на твоё настроение, отвянь, — рявкает Рыжий, вырываясь, но ладонь на плече будто каменная. Стена не такая крепкая, как этот идиот. Мо замирает, насупившись, и внезапно вспоминает Рождество: тогда они тоже сидели здесь, за кафе. Хэ Тянь припёрся к нему, несмотря на праздник, который, вообще-то, принято отмечать семьёй, — принёс какую-то херню в подарочной упаковке, а потом, смеясь, держал Рыжего за запястья добрых минут пятнадцать, пока тот отчаянно поливал его дерьмом со свекольно-красным лицом. Это был, наверное, один из немногих Рождественских вечеров, который Мо провёл вне дома и не с матерью, а, подумать только, с живым воплощением выражения «золотая молодёжь». Если приглядеться, уверен Рыжий, тот даже заблестит под лучами — и высокая гора не заслонит солнца*. Ирония какая, оборжаться просто. Гуань Шань не сразу замечает, что брюнет немного отодвинулся, и теперь залипает на Мо с упорством собаки — маленькой противной шавки, лающей своим писклявым «гав» и упрямо бежащей за тобой несколько кварталов к ряду. Вот и мажорчик такой же; правда, похож он больше на лощёного породистого лабрадора. Будто асфальтированный взгляд шарит по лицу Гуань Шаня. Но нет, неожиданно понимает Рыжий, не по лицу. По губам. Хочется толкнуть, ударить, отойти, но ноги будто примёрзли. Какого чёрта всё каждый раз заканчивается подобным образом? *** Хэ Тяню жарко. Он чувствует небывалую злость на собственное тело, которое неожиданно объявило ему войну; видит бог, он не хотел вновь загонять их в это, касаться Рыжего, зная, что понесёт. И всё равно, вот, пожалуйста — тепло кожи под пальцами, приклеенный к тонким губам собственный взгляд. Брюнет никогда не считал себя мазохистом, но в последние полгода он вообще открыл в себе много неожиданного. Желание впиться в чужой рот гулко пульсирует в каждой клеточке, жадно гудит в груди, но Хэ Тянь не двигается. Потому что мысль — отчаянно яркая и смазанная, будто дуги фейерверков — врезается в сознание отчётливой ровной линией: он не хочет стать звездой на чужой спине, не хочет раствориться в промежутке неудавшихся попыток — или попытки — Мо; он жаждет вытряхнуть жилистое тело из этой нелепой униформы, обнажить огрубевшую светлую кожу и целовать — жадно, до безумия, до стёртых до дыр границ между губами и языком, зубами и дыханием. Так, чтобы ровные следы на острой лопатке стекли ко всем чертям, выпарились во влажный воздух — или что там с ними происходит — с концами. За что мне всё это, а. Чем я заслужил? Это больно, остро и глубоко настолько, что руки не справляются — пальцы, зарытые в короткие рыжие волосы, начинают дрожать. И губы дёргаются в горькой ухмылке от осознания того, насколько привычным стало перемалывание в кашу собственных внутренностей — и сердца. Особенно сердца. — Эй, — хрипит Рыжий куда-то в шею. Тихо и неуверенно, словно он уже перегорел, словно не знает, что со всем этим делать — с Хэ Тянем, вцепившимся в него как в грёбаный спасательный круг, с чужим жаром, с тем, что так вязко клубится между ними; коснуться, и всё, искры, взрывы, туше́. Можете вспарывать, кардиомонитор испищался уже. Брюнет глубоко вздыхает; от Гуань Шаня пахнет кухней и средством для мытья посуды. И это... успокаивает. Приятное чувство. Хэ Тянь думает: Мо сам не знает, чего хочет. Это простая мысль, но как иначе объяснить тянущееся, словно нить, молчаливое бездействие? Сейчас он беззащитен, хватка ослабла почти до нуля, и Рыжему достаточно сделать одно движение — руки вперёд, надавить, так, чтоб под ладонями чувствовалась тугая сердечная пульсация, и толкнуть — и Хэ Тянь отступит. Как бы Гуань Шань ни рычал, брюнет всегда чувствует грань: когда можно, царапая о неё пальцы, шагнуть непозволительно близко, а когда стоит, сцепив зубы, отстраниться. Он ходил по этой нити сотни раз, наматывал её на кулак, усмехаясь и мня себя кукловодом. А потом Рыжий стал задирать Цзяня И. И Хэ Тянь впервые, пожалуй, стал бояться порвать то, что с такой лёгкостью плёл. — Ты ждёшь своего соулмейта? — вопрос легко слетает с губ, зависает в густом вязком воздухе. Рыжий вздрагивает; брюнет чувствует, как вновь напряглись его плечи. Сейчас Мо пошлёт его. Но не спросить Хэ Тянь не мог. Однако Гуань Шань в очередной раз его удивляет. — На кой чёрт оно тебе сдалось, а? — Рыжий поднимает голову и смотрит в упор — глаза к глазам, почти слипшиеся губы. — Объясни мне. У меня ничего нет, сечёшь? Ни-че-го, — чеканит по слогам, как для ребёнка, — а ты всё равно приходишь. Раз за разом. Если ты поспорил на меня с кем-то из своих полудурков-приятелей, то шутка затянулась. Хэ Тянь глядит на Мо с высоты своего роста: ровный изгиб челюсти, розовый рубец поджившей царапины, шрам над бровью и узор жёлтоватого следа от гематомы — и понимает, что в груди будто что-то расплывается тёплой кляксой, заполняя обычную полую пустоту. Хочется сказать: ты даже не представляешь, как я желаю, чтобы ты был прав. Чтобы вот это вот всё было натянутым и искусственным, чем-то, что можно лопнуть одним нажатием ногтя. Но Хэ Тянь не может. Уже нет. — Я не знаю, малыш Мо. Я просто не знаю. Ветер, слабо гуляющий по узкому переулку, шелестит чёрными волосами, скрипит неплотно закрытой дверью чёрного входа и разносит кисловатый душок от стоящих неподалёку мусорных баков, но Хэ Тянь не чувствует ничего, кроме тепла чужого плеча под ладонью и аромата средства для мытья посуды. Не видит горящего фонаря, не слышит гула города где-то за их спинами — мир сузился до светлых глаз под ломаными нахмуренных бровей и плотно сжатых губ. От желания поцеловать Рыжего вновь сводит челюсть. И брюнет почти поддаётся — даже, кажется, чуть наклоняется, ловя чужой рваный вдох, — как дверь резко распахивается, и Мо испаряется из его рук, будто ветер. Его щёки горят, и это заметно даже в свете жухлого фонарного освещения, а нарисовавшийся в проходе тощий парень, обтянутый знакомой униформой и с россыпью угрей на узком лице, переводит удивлённый взор с Рыжего на Хэ Тяня и обратно. — Тут, в общем, босс зверствует, мол, чё работники так долго мусор выносят. Ты бы это, слушай, вернулся. Влетит ещё. — Я понял, — бросает Мо, и паренёк, помявшись, исчезает за прикрытой дверью. Гуань Шань избегает чужого взгляда, выражение лица непонятно-нечитаемое, и Хэ Тянь едва сдерживает раздосадованный стон: сколько можно кружить вокруг друг друга, как в колесе, и каждый раз оставлять на языке горький привкус недосказанности? Надоело. — Мне работать надо. Иди домой, — бурчит Рыжий, делая к двери шаг. Хэ Тянь едва слышно усмехается, ощущая, как рвётся нить в его руках, но всё равно подскакивая к Мо и сцепляя ладонь на его локте, выдыхая: — Будешь бить, пожалей глаза. — Что ты?.. Вопрос тонет в жадном прикосновении чужих горячих губ.