(Из)битое стекло

я серьёзно — хватит вот этой драмы, прекрати ситкомовский балаган будет солнце бликом на старой раме, и пути к неведомым берегам разговоры, руки, тепло кровати, на двоих — огромные небеса просто дай мне шанс, я уже на старте, с остальным — увидишь — я справлюсь сам.

Удар приходится точно в глаз, и это почти смешно, потому что иначе не могло и быть; Хэ Тянь отшатывается, изнанка век взрывается мутными точками и зигзагами искр. Рыжий дышит тяжело — грудная клетка быстро-быстро вздымается, на горящем красным лице яростно сияют светлые глаза, раздуваются крылья носа. И губы — сжатые и влажно блестящие — всё равно притягивают, будто цепью. Словно проклятие, запретный плод — едва вкусив кусочек, уже не можешь остановиться. — Уёбок, — выдыхает Мо сквозь сжатые зубы, сжимая белеющие кулаки; стройное тело натянуто, напряжено, кажется, секунда, и Рыжий кинется: вцепится в глотку, клыками выгрызет гармошку трахеи. — Ты... Он не договаривает, но окатывает таким взглядом, что это и не нужно. Всё в Мо кричит: ты не имел права. Это не твоё. Гуань Шань рычит что-то неразборчивое напоследок и исчезает за чёрным входом, громко хлопая дверью. Хэ Тянь остаётся один, с чужим привкусом во рту и смольной ноющей дырой под рёбрами. *** В маленькой комнате темнота пахнет немного пылью, свежим после стирки бельём и удручённостью. Рыжий моет пол, набрав воду из раковины на кухне; водит утюгом по обрывистым складкам чистой одежды; чинит чайник и усиленно очищает его от лёгкой плёнки накипи внутри. Рыжий готовит ужин, впервые, наверное, за долгое время обжигая палец; вытряхивает старые протёртые ковры и проходится намыленной губкой по требующей внимания плите. Рыжий делает всё, что угодно, лишь бы оттянуть тот момент, когда придётся зайти в ванную и увидеть своё отражение в зеркале. Лицо вспыхивает каждый раз, сто́ит хоть малейшей мысли о Хэ Тяне поселиться в голове — от злости, раз за разом повторяет Мо, почти, кажется, в это веря. Губы до сих пор хранят пепельный сигаретный привкус и фантомное чужое тепло — всего мгновение, но достаточное, чтобы смущение, ярость и что-то ещё — тягучее и болезненное — вспенились в груди так, что стало больно дышать. Хотя в глубине души Гуань Шань знал, что подобное рано или поздно произойдёт; потому что это грёбаный Хэ Тянь — пялящийся, самовлюблённый и как будто бы зависимый. Рыжий никогда не строит иллюзий. Но в случае с мажорчиком строиться не хочет вообще ничего. Его взгляд в тот момент, когда щуплый паренёк, имя которого Гуань Шань всегда забывал, застал их у чёрного входа, завораживал. Разумеется, Мо не признался бы в этом даже самому себе, но в корке век отпечатался взор — плывущий, голодный, словно у человека, которого оторвали от истекающего соком куска мяса после недели голодовки; никто до этого не смотрел на Рыжего так. И это пугает. Протирая влажным куском ткани полки небольшого гостиного шкафа, Мо неожиданно понимает, что чувствует какое-то ненормальное, ровное удовлетворение: теперь у его соулмейта-ушлёпка тоже есть на спине подарочек; дурацкий повод для радости, но какая-то его часть довольно урчит внутри. О другом возможном исходе Рыжий старается не думать. — Дорогой, ты чего так поздно уборку затеял? — Мама появляется неожиданно и бесшумно, словно лёгкий ветерок, колышащий их старенькие зелёные шторы; Гуань Шань вздрагивает, поднимая взгляд на усталое, едва тронутое морщинками лицо. Заставляет себя улыбнуться, мотнув головой чуть в сторону. — Ужин в холодильнике. Вопрос матери зависает в воздухе, но она не настаивает на ответе — мягко ворошит сухими тёплыми ладонями волосы сына и, отпечатав лёгкий поцелуй у Рыжего на виске, исчезает на кухне, оставляя после себя запах по-летнему цветочных духов. Закончив протирать пыль, Мо вновь вваливается в свою комнату, тихо прикрывая дверь и неожиданно спотыкаясь взглядом о прислонённый к стене огромный плюшевый сэндвич. Выбросить его в прошлогодний день влюблённых хотелось безумно — но отчего-то стало жалко. Эта мягкая бесполезная ерундовина едва помещается в четырёх узких стенах, но иногда, признаёт Рыжий, бессмысленное валяние на ней действует успокаивающе. Забавно, как незаметно что-то от Хэ Тяня стало частью его рутины; пальцы непроизвольно дёргаются, касаясь блестящего овала серьги в мочке уха. — Сынок, — мама стучит в дверь, прежде чем слегка приоткрыть её и заглянуть в помещение, — иди первым в душ, мне нужно разобрать пару ящиков. Раз уж ты решил сегодня привести всё в порядок, следует мне тоже внести свою лепту. И, не дожидаясь ответа, женщина исчезает в темноте неосвещённого коридора. Мо чувствует, как дёргаются уголки губ в каком-то истерическом веселье; внезапно вспоминается вечер несколько недель назад, когда он подрался с парой закомплексованных придурков; а, бредя домой, наткнулся на Хэ Тяня. Таких совпадений не бывает, думал Рыжий, а что толку? Мажорчик появляется всегда — тебе кажется, что ты один, но сто́ит обернуться, как наверняка наткнёшься на насмешливый прищур серых глаз. В какой момент это стало привычным? Мо не знает. Лампочка в ванной несколько раз моргает, тускнея, и Гуань Шань мысленно делает себе пометку купить новую. Гладкая поверхность зеркала с незаметным отколотым кусочком встречает его желтоватыми бликами и его собственным бледным лицом с полукружьями угольных мешков под глазами. В груди бешено стучит, кровь барабанит в ушах; и в ладони, сомкнувшиеся на краях домашней майки, будто натёрли металлической крошки. Всё будет как обычно: те же двадцать восемь звёзд, обёрнутых покрасневшей кожей, и горьковатое разочарование в груди. Рыжий сглатывает, резким движением стягивая с тела чуть влажную ткань. *** Время течёт вязко и медленно, будто карамель, в которую так любят оборачивать яблочную мякоть во время фестивалей. Хэ Тянь не помнит, как вернулся домой; в плывущем и словно залитом алкоголем сознании (и сейчас ему действительно хочется опрокинуть в горло пару рюмок) отпечаталось лишь желание остаться там, в этом пропахшем утилизированными продуктами переулке, — дождаться Мо, схватить его за шкирку и не отпускать — пусть рычит, кривится и кусается, плевать. Брюнет был готов стерпеть всё, только бы вбить в глупую, коротко стриженную голову: это не игра, Рыжик. А даже если и она, то на моём экране давно пищит красное «game over». Хэ Тянь в очередной раз бросает взгляд на молчаливый телефон, сгорая в густом желании набрать наизусть заученные цифры — услышать хоть что-то: пусть ругательства, пусть проклятия и нецензурщину; но что-то останавливает. Чувство вины? Или самосохранения? Точно не последнее, усмехается брюнет. То давно уже выгорело, как одноразовая свеча. Тело неожиданно каменеет; Хэ Тянь вздрагивает, выдыхая тяжело и рвано. Воздух тяжелеет, в вены словно вкалывают дозу жидкого напряжения — так ждёшь удара, подножки или плевка. Брюнет ошалело моргает, дёргаясь и растирая странно похолодевшие ладони. Язык непроизвольно скользит по нижней губе. А спустя мгновение грудь заполняет такая злость, что становится больно. *** Дыхание сбивается; Мо чувствует, как мелко подрагивают руки, а позвоночник будто окатывает ледяной водой. Секунду в голове пусто — совершенная, абсолютная тишина, но после мышцы пробирает дрожь, зубы сжимаются в бессильной, отчаянной ярости. Потому что кожа на лопатке чиста, как грёбаный лист бумаги. *** Злость испаряется так же неожиданно, как и появилась; Хэ Тянь, не осознавая этого, медленно сползает с кровати, утыкаясь взмокшим лбом в собственные колени и сотрясаясь в приступе неконтролируемого, совсем не весёлого хохота. Руки дрожат, как и всё тело, мысли не успевают друг за другом; и на мгновение действительно становится страшно. *** Смех резко затихает, когда ванную оглашает несмелый стук. — Дорогой, всё в порядке? Рыжий заливается краской, неожиданно смущаясь собственному всплеску эмоциональной неустойчивости. — Да, мам, я просто... шутку вспомнил. Захотелось дать себе по лицу — так глупо и по-детски прозвучало это оправдание, но женщина лишь прошелестела «Обязательно позови, если что-то случится», и за дверью раздались её удаляющиеся шаги. Мо тяжело вздыхает, опираясь затылком в кафельную стенку ванны — незаметно для самого себя он осел на плитку. На тело наваливается усталость и какая-то опустошённость. В висках пульсирует короткое: блять. Рыжий прикрывает веки и мысленно выбивает мажорчику пару-тройку зубов. *** Хэ Тянь дышит тяжело, а на лице поблёскивают капельки пота; тело иногда сотрясается в коротких всполохах былой истерики, но это быстро проходит. Догадка пронзает разум раскалённой стрелой, сердце начинает колотиться о рёбра так, словно хочет о них же и разбиться. Брюнет, набирая номер круглосуточного такси, старается задушить ворочащийся в груди ком надежды. И, отвечая на вопрос оператора, Хэ Тянь думает только об одном: ему нужно увидеть малыша Мо. Сейчас.