(Из)битое стекло

Я сольюсь с темнотой, закрывая ставни. Чувства – бездна души, их нельзя измерить. — Я скорее умру, чем тебя оставлю. — Я скорее умру, чем тебе поверю. *** И, забывшись, ты вдруг преклонил колено. В светло-серых глазах отразился вечер — Ты так быстро найдешь для меня замену? …я, скорее, умру, чем тебе отвечу.

Мир в небольшом, покрытом чуть замызганной плёнкой квадрате окна неустанно движется; горит пёстрыми, цветными и жужжащими, если приложить к ним ухо, вывесками, капает прохладным, едва ощутимым дождём и смеётся голосами людей — или же плачет их слезами. Хэ Тянь нервничает — руки мелко подрагивают (лёгкий тремор стал каким-то неприятно-естественным в последнее время), под наглухо застёгнутой курткой тепло, но тело всё равно липкое от холодного пота и всё в мурашках; брюнет думает: Рыжий сильно расстроится, если он вот прямо сейчас сорвёт с себя кожу? Сдавленный смешок срывается с губ в тишину салона, насквозь пропахшего апельсиновым ароматизатором. Хэ Тянь ловит удивлённый взгляд водителя через зеркало заднего вида — и улыбается ему расслабленно и спокойно, так, чтобы «забей, приятель, тебе просто послышалось» впиталось в сознание молодого мужчины до самой последней капли. Это брюнет умеет: взять в ладони невидимый скальпель, провести им по чужому мозгу — непринуждённо и как будто бы ласково, так, что подопытный даже не заметит — и в образовавшийся надрез вложить всё, что угодно самому — любую мысль, мечту, желание. Жаль, думает Хэ Тянь, что кое с кем это ни черта не работает. Небо над городом такое чёрное, что кажется — коснись его, и ладонь провалится, как в чернила. Такси тормозит недалеко от знакомого, потрёпанного временем дома, скрипя шинами и поблёскивая улыбкой водителя, когда Хэ Тянь коротко бросает: «Сдачи не надо». Он выходит из автомобиля, негромко хлопает дверью и глядит на тачскрин смартфона: почти половина третьего. Но что-то внутри вопит: он не спит. Но и не ждёт. Подушечка большого пальца скользит по экрану, открывая контактную книжку и долистывая до нужного номера. Брюнет вздыхает, трёт переносицу холодными сухими руками и, затаив дыхание, жмёт зелёное «вызов». *** Рыжий не может уснуть. Мысли в голове вялые и скомканные — ползут и хлюпают о стенки черепа, будто желе, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Спина чувствуется непривычно... пустой — у дурацких звёзд была отвратительная особенность периодически взрывать лопатку зудом. Не то чтобы Рыжий жалуется, вовсе нет, просто это лишь подчёркивает красным маркером где-то у него под кожей: обратного пути нет. Он нашёл своего соулмейта, чтоб его, идиота, и как раньше не будет уже никогда. Он может попытаться скрыться — бегать от Хэ Тяня в перерывах, прятаться, как крыса какая, сменить школу, вот только Мо знает: это не поможет. Мажорчик его из-под земли достанет; и рано или поздно обнажит правду. Обнажит. Смешная ирония. За приоткрытым окном слышится шелест шин по асфальту, хлопок автомобильной двери; их дом находится далеко от оживлённых трасс, так что, наверное, кто-то из соседей решил прикатить позже обычного — Рыжий надеется, что это не тот пышущий салом мудак, любящий денёк-другой провести в топлении собственной жирной туши в алкоголе; после того случая, когда он ломился в их дом, совершенно не желая признавать, что его обдолбанный спиртом мозг не смог отличить номер «31» от «33», Мо мечтает, чтобы тот в алкашке же и захлебнулся. Но пьяные крики не режут тишину, не раздаётся тяжёлый стук, который бывает, когда жирдяй со всей дури (а в нём её много) опускает на дверь свой раздутый, будто наполненная воздухом резиновая перчатка, кулак. Рыжий выдыхает запертый в лёгких воздух с невольным облегчением, но это чувство словно застывает в чуть влажном, душном воздухе, когда рядом с его рукой негромко звонит телефон. Мо моргает, хмурится; злость в нём медленно поднимает шипастую голову. А если бы он спал, чёрт возьми? «Придурочный» вызывает. Ну конечно, кому ещё придёт в голову названивать в половину третьего ночи. — Ты долбоёб или да? — почти спокойно спрашивает Гуань Шань в трубку, стараясь не обращать внимания на вмиг взбесившееся сердце — в груди грохочет минное поле, горло сухое — так, что ком слюны больно царапает слизистую. Соулмейты, мать твою; и Рыжему до треморной дрожи не нравится то, как его мысли и тело реагируют на этого богатенького идиота. Слух трогает чужая усмешка — усталая, скомканная и почти осязаемая. — Выйдешь поболтать, малыш Мо? *** Молчание на том конце провода почти гудит, почти искрится; Хэ Тяню кажется, что он слышит, как, скрипя налётом ржавчины, крутятся шестерёнки в покрытой колючими рыжими волосами голове. Рыжий, он ведь как та книга из смутных, частично стёртых из памяти фильмов о Гарри Поттере, в детстве просмотренных до дыр, — читай, листай, впитывай, только не забудь погладить по шершавому корешку — или останешься с кривыми обрубками вместо пальцев. Улыбка непроизвольно ложится на губы. Заталкивая в лёгкие сигаретный дым и слушая чужое сбитое дыхание, брюнет чувствует что-то, очень похожее на спокойствие. *** — Чего? — голос какой-то хриплый; Мо невольно прочищает горло. — Ты время вообще видел? Вопрос застывает очередным риторическим засохшим пятном на холсте их скачущего — от злых огрызаний до залипания на чужой кадык — общения; конечно, он видел. Но ведь мажорчику цифры, как пятилетнему ребёнку — проблемы экологии; не считает деньги, не считает минуты. — Пожалуйста, — неожиданно слышится сквозь едва различимое шуршание — будто брюнет тряхнул головой или мазнул по микрофону волосами. Рыжий каменеет, вздрагивает; одно это слово звучит у Хэ Тяня паршиво. Думает обречённо: ну какого чёрта. Не уйдёт ведь теперь, будет сидеть под окнами преданным псом, туша о лёгкие сигареты одну за одной. Губы приоткрываются в раздражённом ответе: — Жди, — коротко бросает Мо и, отключаясь, тянется к кинутой неподалёку куртке. *** Мама уже спит, и это радует — не нужно ей видеть мажорчика, не нужно слышать их разговоры в какой-то интимной, нездоровой полутьме — большего от ночного города ждать не приходится. Входная дверь закрывается за Мо бесшумно, и чуть прохладный воздух тут же игриво залезает под куртку, опаляя своим дыханием нагретую теплом комнаты кожу. Рыжий видит Хэ Тяня сразу; его высокая фигура, будто вобравшая в себя все тёмные углы вокруг, окаменело напряжена, словно кто-то прибил к широкой спине пару-тройку гвоздей; от оранжевого огонька, горящего на тлеющем кончике сигареты, вверх поднимается тонкая сизая струйка, а чёрные гладкие волосы в каком-то нервном беспорядке едва заметно болтаются прядками на лёгком ветру. Гуань Шань делает шаг, второй — смотрит в глаза — плывущие, блестящие, как серое стекло, — и замирает в полуметре; отсюда запах сигарет особенно яркий. Хэ Тянь херню не курит — марка накрученная и дорогая до зубного скрежета, и даже пепельное амбре кажется каким-то по-мажорски другим; хотя, думается Рыжему, никотин-то в табаке везде один — в завёрнутом хоть в плотную брендированную, хоть в туалетную бумагу. — Привет, — неожиданно хрипит Хэ Тянь, кидая бычок на землю и притаптывая его носком ботинка; Мо фыркает, закатывая глаза. Серьёзно? — Заебись ты время для поздороваться выбрал, — как-то даже доверительно сообщает Рыжий, устало касаясь пальцами переносицы; злиться отчего-то расхотелось. — Тебе тут мёдом что ли намазано? И он ведь сам прекрасно знает ответ, но отчего-то снова начинает эту цепь — отпечатки раздражения на его собственном лице, незлые насмешки друг над другом, спасительно затмевающие то, о чём действительно нужно поговорить — так происходило почти всегда, и сейчас Рыжему необходима эта стабильность; давай же, мажорчик, наклей на лицо эту свою мерзкую ухмылочку, скажи какую-нибудь обычную ерунду вроде: «Холодать начинает. Пришёл в надежде, что ты меня согреешь» или «Не спалось, решил погладить своего злобного Рыжика против шерсти», но Хэ Тянь усиленно молчит — только желваки напрягаются под кожей, взгляд мутнеет. Не в этот раз, говорит вся его натянутая фигура. Тело Мо же хочет оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда. — Злишься? — Хэ Тянь смотрит в упор, говорит в упор; устал, кажется, бродить вокруг да около со смазанно брошенными в течении общего потока препирательств фразами. Брюнет не уточняет, но этого и не надо; в голове услужливо всплывает картина в переулке несколько часов назад — губы начинает покалывать, тело опаляет жаром. Мо медлит, жуёт щёку изнутри. Хочется сказать: я, блять, в бешенстве. Хочется сказать: я ненавижу тебя так сильно, что это почти аномально. Зачем ты вообще пришёл в мою жизнь? Но он говорит лишь вялое: — Нет. Ему, наверное, просто осточертело злиться. Хэ Тянь хмурится, дёргает крепкими плечами — смотрит так, будто хочет взглядом выгрызть из Рыжего правду; не верит. Мо раздражённо фыркает. — На тебя, придурочного, нервы тратить неохота, усёк? Брюнет кивает — и это как-то слишком серьёзно, но губы слегка дёргаются в невесомом намёке на улыбку. — Усёк. И им обоим становится чуточку легче. *** Они курят в тишине, мысленно пережёвывая каждый своё; улочки вокруг них шелестят кинутыми на землю пачками из-под чипсов и рукавами куртки Гуань Шаня, накинутой на низенький забор за их спинами, и звенят стеклом разбитых бутылок. Мо ловит на своей щеке короткие напряжённые взгляды, зная их причину, но не находя в себе силы прояснить всё до конца — потому что это станет их чертой, точкой невозврата. Рыжий ценит свободу, бесшумно воет на луну среди бетонных деревьев города, но поговорить с Хэ Тянем — всё равно что добровольно подставить шею для ошейника. Паршивые мы родственные души, думает Гуань Шань. Абсолютно потерянные. — Какая-то часть меня не хочет знать, — неожиданно говорит брюнет, не смотря на Мо и делая долгую затяжку, — но другая — куда бо́льшая — просто разрывает всё изнутри. Рыжий слушает — чувствует, как холодеет позвоночник, будто спинной мозг кто-то методично принялся смешивать со льдом, как дрожит сигарета между пальцев и немеет язык. — Я не ожидаю многого, знаешь? То есть, нет, не так, — Хэ Тянь устало вздыхает; и это один из тех редких моментов, будто слова покинули его окончательно, — я хочу — господи, я никогда ничего так не желал, — чтобы с нами произошла вся эта ерунда с соулмейтами и прочим, но даже если и нет — а так скорее всего и есть, — мне всё равно. Теперь его взгляд точно на чужом лице; и Мо невольно делает шаг назад, будто стараясь убежать от странной, сокрытой в серой радужке теплоты. — Я знаю, что не имею право на всё то, что происходит. Не имею права на тебя, особенно учитывая, что где-то есть кто-то другой — кто, вероятнее, сделает тебя куда счастливее, чем я, но это всё уже слишком глубоко, — ровный голос Хэ Тяня действует гипнотизирующе, но когда он слегка срывается, Рыжего будто окатывают кипятком. — И я ничего не требую. На самом деле, если сейчас ты пошлёшь меня, это будет справедливо. Я не стану возражать. Я просто... хочу, чтобы ты знал? На последних словах брюнет запинается, сам, кажется, удивляясь вопросительной интонации — словно только сейчас осознал, зачем он вообще всё это устроил. Хотя, наверное, так и есть. Рыжему тяжело дышать; всё внутри скручивается, связывается в морские узлы. Неконтролируемо, немного больно и жарко — он дёргается, чувствуя, как рушатся плотины, выстроенные вокруг собственного разума, и мысли заполняют его до краёв. Он окончательно понимает, что всё это время действительно хотел верить. В самого себя, в Хэ Тяня. В них. В образовавшуюся тишину врывается его тяжёлый вздох, а пальцы смыкаются на краях майки, задирая её и снимая через голову. Хэ Тянь замирает; глаза расширяются, дыхание громко сбивается. Мо молча поворачивается спиной. Хочет сказать: подавись. Но он отчего-то не может. — Если ты спросишь, не сосался ли я с кем-то другим по дороге домой, я сломаю тебе челюсть, — тихо говорит Рыжий, ощущая неприятно колющий румянец на щеках и отчаянную беззащитность. Здесь, перед дверьми собственного дома, которые в любой момент могут распахнуться заботливой рукой обеспокоенной мамы, с обнажённым торсом и Хэ Тянем за спиной, Мо остро чувствует, как с треском разрывается его привычная жизнь и как на её месте робко топчется надежда. Он не знает, что нужно чувствовать. Чужие пальцы осторожно касаются его кожи чуть ниже лопатки; шершавые прикосновения медленно оглаживают её контуры, будто не решившись окончательно. Тёплое дыхание щекочет затылок, и Рыжий не видит, но ощущает — скрытый чёрными волосами лоб прижимается к его шее — прямо к выпирающим позвонкам. Ладони Хэ Тяня осторожно ложатся на его живот, на напрягшиеся мышцы и покрывшуюся мурашками кожу, сцепляясь в замок. От него исходит тепло, отчётливый запах сигарет и геля для душа. — Спасибо, — тихий шёпот касается слуха, а сухие губы утыкаются куда-то за ухо. И мир перестаёт существовать.