(Из)битое стекло

не проверки — сила, харизма, гибкость, натяженье нервов, удельный вес лучше пусть — внезапность, и пусть — взаимность, и огромный мир на ладони весь мир других открытий и новых вкусов, каждый шаг — неведомый водоём это тоже сложно — я в курсе, в курсе — просто мы окажемся там вдвоём

Три месяца спустя. В светлом чистом кабинете ощущается стойкий аромат стеклоочистительного средства, бумаги и кофе; сквозь широкие окна с мерно покачивающимися бежевыми занавесками в помещение проникают бледные солнечные лучи, отражающиеся от стеклянной поверхности столика и бликами играющие на деревянных стенках книжных шкафов. Хэ Тянь щурится от попадающего прямо в глаза света и благодарно улыбается, когда сидящий перед ним мужчина, заметив это, слегка задёргивает шторки. — У вас и вашей пары очень интересный случай, молодой человек, — произносит психолог спустя несколько секунд расслабленного молчания. Его ещё молодое, но уже тронутое морщинками лицо озаряется спокойной улыбкой; Хэ Тянь замечает пару серебряных волосков в аккуратно стриженной бороде. — И всё же я прекрасно понимаю ваше беспокойство. Понятие «родственные души» на данный момент, к сожалению, изучено и близко не так подробно, как нам с вами хотелось бы, и, боюсь, в этом нет вины науки или учёных этой области: вся беда в том, что последние проведённые исследования показали, насколько индивидуальны реакции разных людей на своих соулмейтов. Конечно, большинство попадают под прописанные во всех тематических книгах, скажем так, «симптомы», но вы и ваш партнёр стали одним из редких исключений. Мужчина на мгновение замолкает, но Хэ Тянь участливо кивает, показывая, что всё слушает и понимает. Психолог неожиданно вздыхает, и брюнет с интересом подмечает то, как расслабляются его плечи — словно маска врача под копирку треснула, обнажив немного простой человечности. — То нечто, что связывает родственные души, — это крайне непредсказуемая, но очень крепкая нить. Вы не первый человек, который на протяжении жизни не получал от своей пары никаких сигналов и, соответственно, считал её существование невозможным, но посмотрите на себя сейчас: вы всё же смогли найти нужного человека, да ещё и в столь юном возрасте — а такое везение, к несчастью, посещает людей совсем не часто. Мужчина сцепляет руки, покрытые табачными пятнами, перед собой в замок, сгибает их в локтях; и почему-то неожиданно кажется старше — словно новенькую, пахнущую печатью бумагу обмакнули в кофейную гущу, заставляя ту пузыриться морщинами и темнеть. — Говорите так, словно испытали это на собственном опыте, — замечает Хэ Тянь, расслабленно откидываясь на спинку кресла, обитого мягкой светлой кожей; он чувствует себя спокойно, хотя и лёгкая горечь оттого, что Мо отказался идти с ним («Я не переношу врачей, и мне всё равно, в кишках они копаются или в голове») неприятно зудит в груди. Мужчина грустно улыбается. — Я встретил свою жену когда мне было почти тридцать. Несмотря на то, что я иногда ощущал её эмоции, к тому времени давно отчаялся отыскать свою пару, всё надеялся найти хотя бы кого-то такого же потерянного, как я сам, но в итоге нашёл её, — глаза психолога блестят, а голос наливается ощутимой теплотой, — и понял, что все эти годы ожидания стоили того. Вы и ваша пара открыли друг друга гораздо раньше, молодой человек, пусть и не обошлось без трудностей. Мой вам совет, если позволите, — цените это. Пожимая на прощание сухую рыхлую ладонь, Хэ Тянь думает о том, как неожиданно сильно ему захотелось обнять малыша Мо. *** — Долго ты, — ворчит Рыжий с набитым ртом, жуя наполовину съеденный сэндвич. — Чё сказал мозгоправ? Уже вовсю опадающие листья — желтушные, с тёмными кляксами прожилок — хрустят под подошвами ботинок, ветер раздувает волосы, а серое и будто больное солнце совсем не пытается греть. Хэ Тянь падает на скамью рядом с Мо и на его вопрос лишь тяжело вздыхает, понимая, что если он попытается повторить всё сказанное врачом, то просто взорвётся; поэтому он только коротко усмехается: — Просто в очередной раз подтвердил, что у нас с тобой всё не как у нормальных людей. Рыжий фыркает, но отрицать не пытается; его взгляд рассеянно скользит по движущемуся человеческому потоку, будто он стесняется смотреть на брюнета в момент разговора — а может так оно и есть. В конце концов, привыкает Мо чертовски медленно. Но Хэ Тянь готов ждать столько, сколько потребуется. *** — Приготовишь мне обед? — он улыбается, закидывая руку на чужое плечо и притягивая Гуань Шаня ближе к себе; тот хмурится, на мгновение каменея, но после всё же кладёт голову на плечо брюнета, ловя тепло крепкого тела. Хэ Тянь ведь породистый, всегда горячий, как печка. — Не обижайся, мажорчик, но от твоей полуголой студии блевать тянет. Дома есть тушёное мясо и овощи, ими перебьёшься, — говорит, а у самого руки сводит от неожиданного осознания. Он только что сказал Хэ Тяню: поехали ко мне. Я разрешаю; ходи по моему дому, трогай мой дом, залипай на каждую трещину и пылинку своим мутным заасфальтированным взглядом. Это ведь всё равно что показать курице капельку венозно-красного — распушится, взъерепенится, вцепится своим изогнутым клювом и будет долбить, пока не расквашит, пока окончательно не присвоит (или не уничтожит). Рыжий думает, что он, кажется, собственноручно подписал своей кровью договор с черноволосым дьяволом. — Как скажешь, — миролюбиво лыбится мажорчик, будто это ничего, будто он не счастлив получить ещё один ключик от чужого сердца — но глянцево блестящие глаза выдают его с потрохами. Рыжий тяжело вздыхает. Пора начинать копить на выкуп собственной души; хотя что-то подсказывает ему, что та потеряна в руках Хэ Тяня навсегда. *** В автобусе не по-осеннему душно; люди жмутся к друг другу затянутыми в куртки телами, невольно лезут в незнакомые лица выглядывающими из-под лёгких шапок волосами и жадно стараются урвать свою порцию кислорода. Мо, сжимая зубы, непроизвольно становится ближе к чуть нависающему над ним Хэ Тяню, чувствуя его руку на своём локте. Тут же услужливо вспоминается и тот вечер в ведущих к его дому переулках, и их короткий разговор в раздевалке спустя пару дней после этого; множество пережитых дней принимаются мелькать на изнанке прикрытых век смазанными обрывками, заставляя Гуань Шаня задавить неожиданно возникшую на губах незлую скупую усмешку. Хватка на руке становится крепче. Открыв глаза, Рыжий видит, что Хэ Тянь, словно прослушивая чужие мысли насквозь, улыбается вместе с ним. *** Огонь мерно лижет дно потрёпанной чугунной кастрюли, пар с запахом мяса и томатов тонкой струйкой вырывается из-под приоткрытой крышки. Рыжий мешает рагу дешёвой деревянной лопаткой, тоскливо слушает писк закипевшего чайника и думает: когда же настал тот момент, когда он стал добровольно разогревать мажорчику еду? Где он, кстати говоря? Стоило им войти в дом, как Хэ Тянь тут же исчез в ванной; Рыжий видел краем глаза его широкоплечую фигуру, слегка склонившуюся над раковиной, и слуха касалось шипение пластикового дозатора жидкого мыла. Это было десять минут назад; недавно Мо слышал, как выключился свет, но брюнета на кухне до сих пор не наблюдается. Выключив огонь и прикрыв кастрюлю крышкой, Мо двигается в коридор и мысленно стонет в немом раздражении, видя открытую дверь своей комнаты. Действительно, когда этому придурку нужно было разрешение? Хэ Тянь сидит на краю кровати, склонив голову; Рыжий ловит взглядом его странную тёплую улыбку, а после замечает немного косой квадрат фотографии, зажатой в длинных пальцах. Румянец предательски окрашивает щёки, кулаки сжимаются в бессильной злости — с клочка плотной блестящей бумаги на Мо смотрит он сам — ещё совсем мелкий, с торчащими во все стороны рыжими прядями и щербатой дыркой между передними зубами. Тогда он улыбался куда чаще; на фото мама держит ладони на его худых и по-детски угловатых плечах, а отец мягко приобнимает её за талию, смотря на жену с любовью. Они выглядят так, будто позируют для какого-нибудь журнала, в котором непременно есть страничка о счастливой семье, о крепкой цепи брака; вот только эта была бы чертовски хреновая статья. Тогда папу ещё не упекли за решётку. — Ты был очень милым, — говорит Хэ Тянь, и в его голосе нет насмешки — только ватная мягкость и какая-то пугающая нежность. — Очень похожим на свою мать. Мо вздрагивает, чувствует мокрый ком в горле; это слишком лично, слишком глубоко — всё равно что обнажиться, скрести шрамированную кожу и тыкнуть пальцем прямо в бешено сокращающуюся сердечную мышцу. Вот она, мажорчик. Бери. — Зачем ты сюда полез? — хрипло спрашивает Мо, не зная, злится он или чувствует неожиданное облегчение. Наверное, ему давно нужно было это: чтобы кто-то увидел, узнал — у Рыжего нет скрепок в вечно опущенных уголках рта, он умел улыбаться. Умел быть счастливым. Хэ Тянь поднимает на него взгляд — смотрит как-то странно, нечитаемо — и видит что-то такое, что заставляет его медленно подняться и, трепетно положив фотокарточку на кровать, вытянуть руки. Вот он, я, малыш Мо, обнимай или бей под дых. — Иди сюда, — мягко шепчет брюнет. Доверься мне. Я не укушу. Хэ Тянь обнимает так же, как пялится — горячо, крепко и жадно; так, словно хочет запереть Рыжего в кольце своих будто высеченных из мрамора рук. Хотя, вероятно, так оно и есть. Они стоят так несколько минут — не двигаясь, в лёгком невесомом молчании и тепле чужого тела, и в этот момент Мо особенно остро ощущает, как рушатся в нём ветхие остатки обороны; как Хэ Тянь стирает их одним взмахом ладони или взглядом плывущих серых глаз. — Ты сохранил мой подарок, — бормочет брюнет Рыжему в макушку, и тот отчётливо слышит в его голосе самодовольную улыбку. Мо фыркает, но находит в себе силы не отстраниться. Дурацкий плюшевый сэндвич действительно валяется на полу — наверное, упал, когда утром мама убирала его комнату (вероятно, она же и отрыла где-то это фото, почему-то оставив его Рыжему, а не забрав себе), и они почти касаются пятками его мягких краёв. — Знаешь, у меня ведь не было возможности оценить его вживую, — продолжает Хэ Тянь, и Мо резко замирает, чувствуя в его хитром голосе какую-то подозрительную нотку дурнины. А в следующее мгновение мажорчик резко тянет Рыжего на себя, вместе с ним спиной заваливаясь прямо на плюшевую булку и посмеиваясь над проклятиями Мо. Его ладони всё так же цепко прижимают Гуань Шаня к своему телу, не давая возможности подняться; на сэндвиче тесно, их почти сплетённые ноги упираются в ножку кровати, а головы едва не ударяются о стенку стола, но Хэ Тяню, кажется, откровенно всё равно — лыбится так, что рожа того и гляди треснет. — Ну и какого чёрта ты творишь? — раздражённо спрашивает Рыжий, стараясь не думать о том, что он, в общем-то, лежит на грёбаном Хэ Тяне — одна нога между бёдер, ладонь на чужом солнечном сплетении. Под пальцами громко качает кровь быстро грохочущее сердце. — Дурачусь, — честно улыбается брюнет, и этой его искренней лыбе почти невозможно противиться — сто́ит губам разомкнуться, обнажая кромку ровных крепких зубов, как мир на общем фоне словно меркнет, и Рыжий с какой-то обречённой тоской думает о том, что и его иммунитет к этой заразе, кажется, даёт слабину. Атмосфера меняется, густеет; сквозь слегка опущенные ресницы Рыжий смотрит на лицо своего соулмейта, ощущая неожиданную дрожь чужих пальцев на его боках; горячие ладони Хэ Тяня медленно — давая возможность оттолкнуть — проскальзывают под футболку Мо, короткие ногти проходятся по его напрягшимся мышцам и слегка липкой коже; а взгляд — поплывший, обдолбанный — не отрывается от светлых глаз, и Рыжий завороженно глядит на стремительно расширяющиеся чёрные зрачки. Брюнет тянется к нему, едва ощутимо скользит обжигающими сухими губами по виску, скуле и горящей щеке, слегка задевает кончик носа и наконец накрывает чужой рот в лёгком, почти несуществующем поцелуе. Ты можешь отстраниться — шепчет вся его будто бы расслабленная фигура, но Гуань Шань ощущает его сердцебиение собственными пальцами — Хэ Тянь и близко не спокоен. Кровь шумит в ушах, горло такое сухое, что, если провести по нему изнутри пальцем, посыпется пыль — как сейчас сыпятся границы, сгорают последние мосты. Рыжий размыкает губы, позволяя чужому горячему языку коснуться его собственного, пройтись по дёснам, зубам — так, чтобы дыхание одно на двоих, чтобы длинные пальцы на затылке и отпечатавшийся под веками взгляд. Рука Хэ Тяня поднимается вверх, по изгибу рёбер, слегка задевая сосок и повторяя контур выпирающей ключицы; Мо вздрагивает, ловит эти невесомые прикосновения, ощущая медленно наливающееся тесное давление в штанах и мелкую дрожь во всём будто сгорающем теле. Контраст ощущений притягивает — ладони и ноги утопают в плюшевых уголках сэндвича, а грудь с животом накрепко прижаты к твёрдому телу Хэ Тяня — крепкому, тугому, словно обитая кашемиром сталь. Ладони брюнета — по-блядски широкие, ищущие, с выпирающими острыми костяшками — везде; он сам повсюду: устроился в чужой груди, взбил собою изорванную и им же сшитую душу на манер подушки, да так и улёгся там — и сколько бы Рыжий ни драл короткими ногтями красную кожу, вылезать отчаянно не желал. От брюнета несёт гелем для душа, знакомым одеколоном и немного — по́том; Рыжий на мгновение утыкается носом в ровный изгиб челюсти, ощущая перемещающиеся по его лицу губы — по закрытым векам, к красной ушной раковине, ниже; Мо чувствует дыхание на шее, прикосновения горячего языка прямо к бешено пульсирующей жилке. Хэ Тянь шепчет что-то неразборчивое, но опалённое столькими эмоциями, что тело Рыжего слегка выгибается ломаной дугой, и его нога непроизвольно прижимается к чужому твёрдому паху. Становится так жарко, что кажется вот-вот — и изо рта вырвется пар. — Милый, я дома, — звучит приглушённо из коридора; слышится позвякивание ключей и шорох снятого пальто. Мысли каменеют — Рыжий почти чувствует, как глыба с глухим «бух!» ударяется о полость черепа. Паники, смущения, лёгкого раздражения и осознания становится так много, что в итоге все они оформляются в единственно связанную мысль: блять-блять-блять. Сдавленный звук касается слуха; Хэ Тянь под ним выглядит так, будто не может решить, засмеяться ли ему или всё же долбануться затылком о злосчастный стол. Или сделать это всё одновременно. — Познакомишь нас? — тихо и хрипло спрашивает мажорчик, громко сглатывая; Рыжий невольно прослеживает взглядом дёрнувшееся «адамово яблоко». Тело оказывается быстрее разума — Мо подскакивает, едва не запутавшись в своих и Хэ Тяновых ногах и подав тому руку (на откровенно дыбящуюся ширинку на дорогих джинсах он усиленно старается не смотреть). Брюнет наскоро приглаживает беспорядок в волосах, и Гуань Шань буквально видит, как на его лицо натягивается очередная маска — невозмутимая улыбка, как золотые побрякушки поблёскивающие глаза. Вот только румянец выдаёт тебя с головой. Хэ Тянь встаёт в дверном проходе ровно в тот момент, как к комнате подходит мама; на её красивом усталом лице мелькает удивление, но, заметив в глубине комнаты Мо, женщина мягко улыбается. — Добрый день. — Хэ Тянь просто лучится радушием и очарованием; его пальцы осторожно смыкаются на ладони мамы в приветственном жесте. — Прошу прощения за вторжение. Рад наконец с вами познакомиться. И смотрит глаза в глаза — чтобы не дать взгляду поползти вниз. — Ох, ты же Хэ Тянь, верно? Я столько просила Мо пригласить тебя к нам! — женщина мягко пожимает руку мажорчика в ответ, и Рыжий отчётливо видит: всё. Пара слов, эта его улыбка, и мама уже готова благословить их на всю оставшуюся жизнь, если Хэ Тянь попросит. Гуань Шань закатывает глаза; губы всё ещё горят от поцелуев, лицо пылает, и Мо отчаянно молится, чтобы маме не пришло в голову заглянуть брюнету за плечо и внимательнее осмотреть сына — особенно откровенно топорщащийся сквозь штаны бугор. А там и до брюнета недалеко. — Позвольте нам с Мо тут немного прибраться, и мы тут же присоединимся к вам, — очаровательно улыбается Хэ Тянь, и мама посылает ему завороженную ответную улыбку, кивая. Как он это делает, а, обречённо думает Рыжий. — Можете не торопиться. Я пока сделаю чай и что-нибудь приготовлю. И мама исчезает в разбавленной оконным светом темноте коридора, привычно прикрыв за собой дверь. — Слушай, это... — начинает Рыжий, но не успевает сказать ни слова больше; Хэ Тянь сокращает расстояние между ними одним широким шагом и мокро впивается в обветренные припухшие губы, без разрешения проскальзывая рукой в штаны Мо — пальцы огибают резинку белья и несильно сжимаются вокруг пульсирующей плоти, начиная двигаться в остром, оглушающем темпе. Гуань Шань сдавленно стонет в чужой рот, не в силах подавить этот звук; тело трясётся в предоргазменной дрожи, удовольствие накатывает одной горячей волной, и от мысли о том, насколько правильно чувствуется рука Хэ Тяня на его члене, Рыжего выносит. Он кончает глухо, влажно, уткнувшись лбом в изгиб крепкого плеча и ощущая под губами косточку чужой ключицы. Хэ Тянь рвано вздыхает, оставляет поцелуй где-то на лбу Мо и отстраняется, слабо улыбаясь. — Переоденься пока, — шепчет брюнет, — я скоро. Стояк в его джинсах непрозрачно намекает на то, что именно он собрался делать в ванной. Рыжий краснеет, но не пытается остановить. В груди теплеет какая-то ненормальная благодарность; просто за то, что Хэ Тянь ничего не просит взамен, позволяет Мо ещё чуть-чуть побыть эгоистом. О том, что ему до ломоты в пальцах хочется самому коснуться брюнета — руками, языком — Гуань Шань старается не думать. *** На кухне приятно пахнет специями, горьковатым чёрным чаем и тушёным мясом. Они сидят за столом: мама смеётся какой-то сказанной мажорчиком шутке, улыбается и выглядит по-настоящему счастливой; от Хэ Тяня же веет какой-то потусторонней мягкостью, будто здесь, в их стареньком скрипучем доме кто-то накинул ему на плечи плюшевый плед. Рыжий ощущает витающий в воздухе уют как что-то реальное, осязаемое — и неожиданно понимает, что ему это нравится. Он ловит прищуренный взгляд серых глаз и смотрит в ответ, чувствуя... спокойствие. Доверие. Всё будет хорошо. В конце концов, если что-то пойдёт не так, всегда можно расквасить друг другу лица; ведь у них всё не как у нормальных людей. Но разве это так уж важно?