Goodbye, brown eyes.

Так странно видеть, как человек, которого ты считал предназначенным тебе свыше, с кем ты хотел провести свою жизнь, в чьих объятиях засыпал и встречал утро, отдаляется от тебя и становится близким с кем-то другим. Так странно, что у них тоже появляются общие шутки, с только им двоим понятным смыслом; так странно, что любимый смех звучит абсолютно так же, как до этого с тобой; словно и не существует незаменимых, словно отношения между двумя всегда идентичны, как бы ни различались те, кто образует пару. Если тебе нашли замену, сможешь ли ты найти того, с кем забудешь открытый взгляд тёмных глаз и ворох чёрных кудрей, кто не просто заменит, а полностью вычеркнет, перекроет своим присутствием в твоей жизни прежние отношения, эмоции; с кем ты опять оживёшь, вздрагивая от прикосновений уже других пальцев и обретая умиротворение уже в других объятиях. Но для меня такой исход невозможен, Финни-бой, тебя уже никто не заменит. Когда в жизнь приходит счастье, все дни становятся похожи один на другой, меняются только декорации, названия кафешек и кинотеатров, треки в плеере, улицы за окном автобуса и времена года на календаре. К хорошему тоже можно привыкнуть и иногда, положив голову на плечо сидящего рядом любимого человека, ты, выудив из кармана телефон, начинаешь листать новостную ленту, вполуха слушая очередные забавные, но слегка поднадоевшие, россказни. Финн что-то спрашивает, видимо, уже даже не в первый раз, а я, упустив момент, виновато хлопаю глазами, прося повторить вопрос. Он нарочито обиженно надувает губы и бормочет, что если мне не интересно, то он «вообще никогда ничего больше не будет рассказывать». Я, со смехом, целую его, треплю по волосам и вполне искренне заявляю, что даже если мне придётся слушать его болтовню до скончания веков, я буду рада. Мы сидим на скамейке в Ботаническом парке королевы Елизаветы, лениво наблюдая, как мимо проходят туристы, восторженно снимая, насаженные тут и там, удивительные растения. В Ванкувере наступает лето, а это значит, что нежные ирисы постепенно уступают место фиалкам, каштаны отцвели, и днём солнце уже совсем щедро греет побледневшую за зиму кожу, но на набережной ещё ветрено, а вечером без тёплой толстовки и вовсе можно простудиться. До открытия сезонного аквапарка неделя, а общественные бассейны в Хиллкрест Акватик и Китсилано уже собирают вокруг себя толпы радостных купальщиков, и вечерняя ярмарка в Ричмонде пестрит шатрами с середины апреля. Лето неизменно приносит в город суматошные пёстрые толпы туристов; и улицы становятся более шумными, заполненные праздными счастливыми людьми с никонами и кэнонами в руках. Иногда в объектив, жадных до многочисленных достопримечательностей, гостей города попадает и красавчик Финн, смущённо улыбающийся и опускающий лицо, словно уже совсем отвык от своего звёздного статуса и ослепляющих вспышек фотоаппаратов. Мне нравится смотреть, как он смущается, это сильно контрастирует с его образом задорного мальчишки, как будто открывая иные, не менее интересные, стороны. — Ну что, марш-бросок до Вандасена? — Ты решила сегодня обойти все ботанические сады города? Внезапная любовь к прекрасному? — С усмешкой спрашивает Финн. — Прекрасное я любила всегда. — Довольно прозрачно намекаю, целуя его в уголок губ и тяну за руку, заставляя подняться со скамейки. Он с напускным мученически-покорным вздохом поднимается и тут же сбросив с себя недовольный вид, чуть ли не вприпрыжку идёт рядом, на ходу пытаясь приобнять меня за плечи и довольно улыбаясь, когда ему это удаётся. Я чувствую себя совершенно счастливой, впервые не задумываясь, как долго продлится это отведённое нам золотое время, и понимая, что меня наконец-то оставил ворочающий внутри ком холодных сомнений и пережитой боли. Сколько бы ни было у нас впереди времени, я буду любить тебя, пусть никогда и не произнесу это вслух, но ты останешься вечно под защитой моих тепла и нежности, словно благословлённый и укрытый ими от грязи и жестокости внешнего мира. На самом деле, мне слегка грустно от того, что ему скоро придётся вернуться обратно в NYC, он и так уже слишком затянул своё пребывание в Канаде, как и я очарованный необыкновенно тёплыми для Ванкувера майскими вечерами, с которыми не так просто расстаться; и до ночи сидишь в комнате, не включая свет, наблюдая за потрясающим небом, на котором с запада на восток разливает градиент от тёмно-фиолетового до нежно-розового, и там, где светлее, скоро начнёт подниматься солнце. Мне нравится проводить с ним бессонные ночи в уютном номере O Canada House Bed & Breakfast, валяться на кровати, зарываясь в хрустящие белые простыни, устраивать шуточные драки за пульт от телевизора, который мы всё равно не смотрим, но Финн с маниакальным упорством листает каналы, в попытке найти хоть что-то по-настоящему интересное, натыкается на «Оно» 90го года и ревностно спрашивает, правду ли говорят, что Сет Грин достойнее сыграл Ричи Тозиера. Я, желая чуть позлить его, отвечаю, что Грину несомненно лучше удался образ и видно, что он подошёл к съёмкам серьезнее, нежели Финн. От этого последний, якобы приходит в ярость, швыряя пульт на пол, и хватая подушку, намереваясь «хорошенько проучить» меня за такие слова. Я подскакиваю, вооружаясь второй подушкой, Финн бросается на меня, зацепляет попутно корзинку с цветами, стоящую на прикроватном столике, смахивает с него же оба наши телефона и, запутавшись в длинных полах махрового халата, который он надел после душа, валится на пушистый ковёр, утягивая меня следом. — Люблю лежать на полу, знаешь ли. — Важно говорит обладатель махрового халата, валяясь на спине, закинув одну ногу на другую и помахивая рукой в воздухе, видимо пытаясь подчеркнуть этой неестественной жестикуляцией всю роскошь своего положения. Выглядит это невероятно комично, и я не могу удержаться, чтобы не улечься рядом в такой же позе, теперь мы вдвоём изображаем из себя этаких важных хозяев жизни, даром что оба валяемся на полу, одетые как попало и с растрёпанными волосами. — А твоя бывшая жена Карен одобряла такой образ жизни? * — С самой серьёзной миной, на которую способна, спрашиваю я. — Карен. Ох, Карен… Зачем ты напомнила о ней? Мерзавка разбила мне сердце, забрала все вещи, до последней нитки, даже ту щётку для волос. Ох. — Финн притворно хватается за сердце, поднимая брови домиком и надувая губы, изображая, что вот-вот готов расплакаться. — Ну-ну, она наверняка осознает свою ошибку и вернётся к тебе. — Подыгрываю я ему, желая продлить шутку, но лицо Финна внезапно омрачается. — Завтра опять лететь. — Я слышу нотки грусти в его голосе, и у меня тоскливо сжимается сердце, потому что так не хочется отпускать его от себя и трястись в обнимку с телефоном все девять часов, пока он летит в небе между Канадой и Штатами, а я молюсь всем богам, чтобы никакие больше самолёты не падали. Никогда никогда никогда. — У нас начинаются съёмки нового фильма, опять про 80е, видимо мне уже не избавиться от этого образа. — Какая у тебя роль? — Заинтересованно спрашиваю я, переворачиваясь на живот и кладя голову на руки, чтобы лучше видеть, как он смешно натягивает на волосы капюшон халата. — Я играю одного из главных персонажей, у которого умерла девушка, но он воскресил её с помощью какого-то мистического ритуала, после чего начали происходить ужасные вещи. Я не должен раскрывать сюжет, это сценарная тайна, но не могу не сказать тебе: кажется в конце она вырвет мне сердце и съест. Знаешь, кто играет девушку? — Удиви же меня. — Эль Фанинг! — Ничего себе. — Протягиваю я. — Но она же старше тебя на несколько лет, если мне не изменяет память. — Да, но режиссёр считает, что в кадре это не будет заметно, кроме того, там же грим, освещение. — Ну что ж, тебя можно поздравить. — Целую я его в лоб.— Будешь работать в паре с одной из самых прекрасных девушек Голливуда. — А можно мне пока поработать в паре с одной из самых прекрасных девушек Вселенной. — Финн запускает руки мне под футболку и притягивает к себе, нежно целуя. — Не подлизывайся! — Я шутливо шлёпаю его по рукам. — Меня такими вещами не купишь. Финн изображает обиженного, опять натягивая капюшон халата через голову до самого подбородка и невнятно бормочет что-то голосом Кенни из Южного Парка. Я смеюсь, пока у меня не начинает болеть живот, а на глазах выступают слёзы. Так проходит вся ночь: мы дурачимся, поливая друг друга водой из бутылки, швыряясь подушками, передразнивая друг друга смешными голосами, а после засыпаем в обнимку прямо на полу, стащив с кровати огромной пуховое одеяло. В семь утра приезжает такси, и мы прощаемся на парковке отеля. Финн отправляется в аэропорт, а я сажусь в другую машину, чтобы приехать домой и лечь на кровать, прижимая к груди руки, которые ещё хранят запах его рубашки.