Goodbye, brown eyes.

Я мысленно возвращаюсь к ноябрьским событиям прошлого года. Наверное в том, что моё сообщение с признанием в любви так никогда и не было доставлено, тоже можно усмотреть внезапные знаки судьбы, которая порою бывает к нам благосклонна, словно небрежно гладит по голове, проходя мимо. Некоторые слова так и должны остаться на губах, тех, что никогда не обронят их, прерывисто выдыхая; должны остаться символами на экране телефона, в сообщении, которое набирают, ещё не зная, что оно никогда не достигнет адресата. И так ли важны слова, когда один на двоих тёплый сумрак комнаты, и чёрные кудри путаются с русыми локонами; и руки к рукам, согревающими прикосновениями нежных пальцев к твоим прохладным запястьям. Ты так и не услышал от меня трёх заветных слов, но, видит небо, я любила тебя много сильнее тех, кто бездумно роняет это избитое i love you, не чувствуя даже сотой части того, что пылает у меня под рёбрами, пожирая жадным пламенем все мои мысли, и вычерчивая на внутренней стороне полуприкрытых век твои ускользающие черты. Я любила тебя сосредоточенного, перебирающего гитарные струны, когда ты искал то самое сочетание звуков, что заставит сотни сердец биться в ритм новой песни, заучивать зарифмованные строки и находить в запоминающейся мелодии что-то неуловимо знакомое, отчего хочется снова и снова включать её. Я любила тебя растрёпанного сумасшедше счастливого, с кудрями развевающимися вокруг головы под дуновением солёного ветра, долетающего с океана; когда ты быстро шёл по пляжу, оглядываясь на меня через плечо и увлекая за собой, туда, где сильные волны разбивались о волнорез, вырастая над прибрежной полосой на несколько метров. Я любила тебя задумчивого и притихшего, положившего голову на руки, за столиком кофейни Small Victory, где подавали воистину лучшие круассаны в Ванкувере: тебе нравились с шоколадом и мятным сиропом, а мне с сыром и шпинатом. Я любила тебя, валяющегося на кровати, в растянутой домашней футболке, подпирающего лоб длинными пальцами, путающимися в темных волосах, вчитывающегося в разбросанные листы с текстом, с еле слышно шевелящимися губами, повторяющими отпечатанные на бумаге чёрные строчки. «Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других: голова его — чистое золото; кудри его волнистые, черные, как ворон»* И я точно могу сказать: даже если ты когда-нибудь отрежешь свои мягкие локоны, а глаза твои утратят прежний блеск и леденцово-красные губы побледнеют, а веснушки и вовсе сойдут с бледной кожи, я всё равно буду сходить с ума, даже при одном звуке твоего чуть надтреснутого голоса; потому что в этом безумном переменчивом мире всё-таки есть настоящая любовь — и она навсегда. «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный.» Я смотрела, как улица постепенно белеет, укрываемая непрекращающимся снегом, которого мы с тобой так и не дождались. И кто-то другой будет делать снежных ангелов; чьи-то другие пальцы, покрасневшие на морозе, будут греться о стенки большой кружки горячего шоколада, увенчанного короной из маленьких зефирок и взбитых сливок. Мы не пойдём с тобой кататься на коньках по прочному гладкому льду озера Уиндермир, смеясь, цепляясь друг за друга и растирая любимые щёки, побледневшие от порывистого зимнего ветра. Мы не будем таскаться по этажам торгового центра Окридж, в поисках подарков на рождество, примеряя смешные карнавальные шляпы и наматывая на шею импровизированные шарфы из сверкающей мишуры. У нас столько всего могло бы ещё быть, и так странно, что сейчас другие люди смеются, целуются, встречаются за столиками на фудкортах, открывают друг перед другом двери, знакомятся или прощаются; а ты где-то так далеко от меня, настолько далеко, что тебя уже даже возможно нет среди живых. Бог щедрый, но он слишком любит своих ангелов, и не отправляет их на землю надолго. от неизвестного отправителя: Это я. Всё порядке. Финн 6:45 p.m. О, господи! Телефон еле держится в моих пальцах, пока трясущимися руками пытаюсь набрать ответ, отчаянно не попадая по кнопкам на экране, подобно тому, как во снах мы никогда не можем справиться с телефоном: пытаешься листать список контактов, находишь нужный номер, но в момент, когда надо нажать на кнопку вызова, телефон предательски превращается в лист бумаги, с нарисованными на нём символами или экран навечно гаснет. Я не успеваю дописать сообщение, потому что экран перекрывается входящим звонком с неизвестного номера. — Да, алло! Финн! Это ты! Боже мой… — Я не узнаю свой голос. Но его узнаю сразу, уставший и хриплый, как будто потерявший краски. — Хлоя. Прости, ты волновалась, я не мог позвонить раньше — у меня не было телефона. Я видел новости. Представляю, что ты подумала, но успокойся. Меня не было в самолёте. Я не покидал аэропорт Канады. И, знаешь, мне кажется, сегодня я поверил в судьбу. — Грустно усмехается в трубке. — Но, где ты был всё это время, что с твоим телефоном? Я писала тебе, сообщения не уходят. — Я расскажу при встрече, мне очень надо тебя увидеть. Я скоро буду дома, приходи к восьми. — Но. А…Да что же там случилось! Финн! Я не могу ждать ещё два часа, прежде чем узнаю! — Хлоя. Пожалуйста. Я очень устал, у меня была тяжёлая ночь, и день выдался не лучше. До вечера. Я буду ждать. — И короткие гудки в трубке. Я медленно опустилась на кровать, осознавая происходящее. Информация доходила до мозга как будто порциями: Финн жив. Мы скоро увидимся. Он не улетел. Каким-то волшебным образом он не попал в самолёт и сейчас полностью живой и здоровый, хотя мог бы лежать среди горящих обломков лайнера с переломанными конечностями и разбитой головой, среди обгоревших тел таких же несчастных. Я с мистических ужасом отогнала от себя это зрелище. Судьба добрая, судьба не тронула, только погрозила пальчиком: «Посмотри, ты можешь потерять всё за минуту. Но это просто репетиция, одна из версий альтернативной реальности. Я возвращаю тебе твою кудрявую любовь целым и невредимым. Забирай его обратно, но только помни, что ты теперь всегда будешь спать вполглаза, шарахаться от ночных телефонных звонков и панически бояться самолётов. Но это же такие мелочи, по-сравнению с тем, что могло бы случиться.» «Заклинаю вас: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? что я изнемогаю от любви.» И вот, мы, как сутки назад, сидим в его комнате, на неразобранной кровати, только свечи уже не горят, уступив место свету от фонаря на улице, сохранившей свои белоснежный покров. Финн жадно пьёт воду из пластиковой бутылки, завинчивает крышку, но тут же открывает и снова пьёт большими глотками, пока в в бутылке не остаётся ни капли. Он выглядит осунувшимся, под глазами залегли синюшные тени, скулы ещё чётче выступили на уставшем лице. Примятые локоны не подпрыгивают задорными пружинками, а длинно спускаются ему на глаза, путаясь в беспорядке, и Финн вяло отводит их в строну. Я смотрю на моего поломанного мальчика, и люблю его в этот момент больше, чем может представить самое большое в мире сердце, внутренне холодея при мысли, что он всё-таки мог очутиться в том самолёте и пропасть навсегда из этой реальности, не отличающейся дружелюбием; но тем не менее, делающей нам щедрые подарки; например в виде родственной души и ласковых рук, которые будут согревать тебя холодными канадскими зимами. Финн рассказал совершенно чудовищную историю, как он шёл к выходу на посадку, и к нему подлетел какой-то чокнутый фанат, выхватил телефон из рук и принялся угрожать, что покончит с собой, если Вулфард не подпишется на его инстаграм и не сфотографируется с ним. — И это была не маленькая девочка, а совершенно взрослый, плешивый мужик, с выражением глаз, какое я видел только у безумцев. — Финн рассказывает и его передёргивает от воспоминаний. — Знаешь, я почувствовал себя Джоном Ленноном.** А дальше была полиция, задержание, меня зачем-то привезли в больницу, осматривали, потом со мной беседовал психолог. Поэтому у меня не было возможности связаться с тобой, мой телефон так и не вернули. Но вот что странно, тот псих, сам того не подозревая, спас мне жизнь. Ведь я оказался единственным, кто не попал в тот злополучный самолёт, и всё благодаря этому фанатику. — Видимо, ангелы-хранители способны принимать поистине забавные формы. — Пытаюсь пошутить я. Финн вымученно улыбается и обнимает меня, увлекая за собой на кровать. «Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.» Я обнимаю его, чувствуя насколько всё-таки хрупко и уязвимо человеческое тело, как легко выбить из него то, что некоторые называю душой, и оставить лишь пустую оболочку, годную только на то, чтобы гнить под землёй в деревянном ящике. Финн ложится на живот и кладёт голову на руки, глядя на меня сбоку: — Ты очень волновалась? — Я…Это не то слово. Я бы не выжила, если бы тебя правда не стало. Я бы не покончила с собой, но я бы просто не жила. Без тебя ничего не имеет смысла. — Честно говорю я. «Я сошла в ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки?»