Goodbye, brown eyes.

Иногда я спрашиваю себя: где предел? Существует ли он вообще? Насколько сильно можно любить другого человека, превозмогая боль, которую он причиняет, пусть даже неосознанно? Не стала ли моя тоска по Финну неким подобием мазохизма? Тогда на ум приходит, однажды услышанная мной фраза: «В этом мире нам не избежать боли, но мы можем выбрать того, кто причинит нам боль». И я утешаю себя тем, что я уж точно не единственный человек на земле, готовый вынести многое, ради моментов, когда можно держать за руку, отводить с лица волосы, говорить шёпотом и смотреть смотреть сколько угодно смотреть, чтобы наглядеться на всю оставшуюся жизнь; ведь, как бы ни горело в нас желание верить в лучшее, мы всегда заранее предполагаем и не слишком радостный исход. Но иногда моментов радости становится слишком мало, они уже не способны перекрыть всё плохое, что случалось за время длительных отношений, и радость перестаёт быть приятной, она превращается в необходимость, ради которой ты готов трястись ночами, терять аппетит и сон, забывать себя, выпадать из привычной жизни, живя только редкими вспышками счастья. И чем меньше становится этих вспышек, тем сильнее растёт зависимость, превращая человека в эмоционального наркомана. Я бы очень не хотела стать такой, Финн. Однажды ты показал мне жизнь за пределами моего мира, словно раздвинул пыльные тяжёлые шторы, распахнул старые рассохшиеся рамы: и в холодную маленькую комнату ворвался летний жаркий день, со всеми его каштанами, велосипедными звонками, стриженными газонами, питьевыми фонтанчиками, обгоревшими плечами, подтаявшим мороженым, шелестом прибрежных волн и сверкающими брызгами фонтанов. Но лето не может длиться вечно, каштановые свечи осыпаются, дети с велосипедами расходятся по домам, трава на газонах высыхает, никто не пьёт из фонтанчиков дождливым днём, обгоревшие плечи не видно под толстым свитером, мороженное давно съедено, а фонтаны на зиму выключают. Неизменным остался только шелест волн, которого уже слишком мало и уж явно не хватит, чтобы показать всю палитру радостей жизни. Теперь ты уже не распахиваешь шторы, а лишь чуть приоткрываешь окно, за которым нет никакого лета, а только унылый дождливый октябрь, в комнате опять холодно и темно, лишь неуверенный луч света пробивается сквозь плотную ткань; и даже он гаснет, когда ты уходишь. И я всё ещё надеюсь, что однажды ты не войдёшь в эту комнату, а возьмёшь меня за руку и уведешь с собой — через порог — туда, где лето длится вечно, где мы с тобой сидим на нагретой солнцем парковой скамейке и считаем, улетевшие в небо, леденцово поблёскивающие на солнце, воздушные шары. Всё утро я ждала звонка, но Финн так и не позвонил, хотя в Нью Йорке день уже был в самом разгаре. Можно, конечно предположить, что его с самого утра увезли на съёмки, но раньше он всегда находил время хотя бы для короткого сообщения, особенно, если нам не удалось созвониться накануне вечером. Можно было написать или позвонить самой, можно продолжать придумывать различные ситуации, по причине которых Финн вдруг не может со мной связаться, можно было терпеливо ждать: всё равно, рано или поздно, он появится. Можно было…много чего можно было, если бы перед глазами, вновь и вновь, не вставала смазанная фотография, увиденная утром. Я ходила по комнате из угла в угол, проводя в голове аналогии с загнанным в клетку зверем, чувствуя как больное раненое животное в неволе: меня с головы до ног затопило мучительное чувство неизвестности и страха; уверенности в том, что дальше меня ждёт только ещё больше боли и разочарования. Я позвонила в свою кофейню и предупредила, что не приду, сославшись на аллергию; с работой вопрос был решён, но и дома оставаться не было сил. Поколебавшись, я оставила телефон на кровати и отправилась на улицу, чтобы немного пройтись, в попытке привести мысли в порядок. Начало августа выдалось довольно прохладным, я неторопливо шла, кутаясь в тёплый вязаный кардиган, замечая, что в это время суток на улице почти нет прохожих, и чувствуя себя как-то особенно одиноко, не в силах перестать представлять Финна, обнимающего хрупкую Эль, и задыхаясь каждый раз, как эта картина вставала перед моим мысленным взором. Могла ли я настолько в нём ошибиться? Пусть бы он захотел порвать со мной, но ведь он мог хотя бы позвонить, я уж не говорю о том, чтобы дождаться нашей встречи и высказать всё мне в лицо. Или ему настолько всё равно, что он даже не потрудился придумать более менее подходящие слова, объяснявшие его внезапное охлаждение; он волне может предполагать, что я сама всё увижу, благодаря вездесущим папарацци, так зачем усложнять. Куда проще уйти по-английски, не прощаясь. С такими невесёлыми мыслями я прошла вдоль всей улицы, так и не встретив ни одного человека; зашла в магазинчик на заправке на углу Ок-стрит и 41ой Западной Авеню, чтобы взять кофе с собой, но мой взгляд упал на стойку с утренней «жёлтой» газетой: на первой полосе та самая фотография, растянутая до того, что фигуры Финна и Эль уже пошли квадратиками, но всё ещё были узнаваемы, и чудесным заголовком «Финн и Эль — миф или реальность?». потрясающе! Скорости, с которой в нашем мире распространяется информация, можно только позавидовать. Я вышла, забыв про кофе и медленно пошла к парку Монтгомери, благо, он был отсюда в паре кварталов. Парком его, конечно, назвать было сложно — скорее просто поле, с несколькими чахлыми деревцами, небольшой баскетбольной площадкой и коротко подстриженной, местами вытоптанной травой. Но это было место, где мы никогда не были вместе с Финном, моё личное место, открытое мной задолго до нашего с Вулфардом знакомства; тут я любила сидеть с книжкой и большой порцией карамельного маккиато в картоном стаканчике, время от времени поднимая глаза, уставшие от чёрных строчек, и улыбаясь пробегающим вдалеке футболистам-любителям. Сегодня Монтгомери выглядел ещё печальнее, чем обычно: не освещённая солнцем трава казалась пожухлой и серой, тонкие деревца по периметру парка чуть слышно дрожали хилыми листьями, напоминая мне моё сердце. которое так же вяло трепыхалось у меня в груди, при мыслях о Финне. я тебя отпускаю, словно дерево листья я тебя отпускаю, словно волосы в плечи, но твой запах всё едче, но твой запах всё едче чёрт, когда станет легче? хей, когда станет легче? Что-то мне подсказывало, что никогда. Вся последующая жизнь без Финна представлялась чередой календарных листов, где сменяют друг друга дни недели и времена года, за рождеством следует пасха, за летом — осень, и от той стабильной монотонности хочется лезть на стену, но ты упорно продолжаешь жить: разочарованный, с потухшим взглядом, забывший, что был когда-то счастлив. Мне хотелось навечно остаться на поле этого парка, окаменев, превратившись в нелепую статую, чувствуя, как меня засыпают сухие листья, заметает снег, и навсегда забыть о черешневых глазах и лакричных кудрях, запахе колы и мятных леденцов и надтреснутом тихом голосе. моё сердце сделано из стекла, а разум — из камня. разорви меня на кусочки, от меня остались лишь кожа да кости Машинально потянувшись в карман за телефоном, чтобы посмотреть на время, я вспомнила, что мобильник остался лежать на кровати, в которой сейчас не отказалась бы оказаться и я. На улице совсем похолодало, небо заволокло тяжёлыми серыми тучами, погода, как нельзя лучше, соответствовала моему настроению. Без телефона нечего думать о вызове такси, поэтому пришлось идти обратно пешком, мечтая об огромной чашке какао, чтобы согреть руки о тёплых объятиях Финна, чтобы согреть сердце Когда я вернулась домой, настенные часы на кухне показывали шестой час вечера. Прогулка сильно затянулась. Не поднимаясь на второй этаж, в спальню, чтобы не поддаваться соблазну взять телефон и проверить сообщения или открыть ноутбук и поискать в интернете новости по запросу ФиннВулфардЭльФаннинг, словно с наслаждением мазохиста, ковыряя только покрывшуюся тонкой коросточкой рану я поставила чайник и выглянула в окно, посмотреть не начался ли дождь. Есть такие моменты, про которые точно можно сказать — ты запомнишь их навсегда; и если правда существует быстрая нарезка кадров нашей жизни, которую мы должны увидеть в момент смерти, то таким эпизодам там точно суждено быть. Всё это за долю секунды пронеслось у меня в голове, когда я увидела знакомую кудрявую голову и чуть ссутулившуюся фигуру в защитного цвета парке, стоявшую у меня на крыльце. Финн — да, это был он — занёс руку, видимо собираясь нажать на кнопку дверного звонка, но увидел меня в окне и замахал рукой что-то крича: сквозь стекло было не разобрать его слов. Я бросилась в холл, ещё не зная, радоваться ли мне его неожиданному появлению, или он пришёл добить меня окончательно. У меня не было времени продумать этот момент, потому что, как только дверь открылась, Финн прижал меня к себе так сильно, что ещё чуть-чуть и рёбра бы захрустели. Я замерла, вдыхая знакомый запах ментолового шампуня, чувствуя знакомое его тепло, под тканью джинсовой рубашки, и то, как сильно колотится его сердце: я слышала его даже сильнее, чем стук собственного. Финн порывисто шмыгал носом, всё сильнее прижимая меня к себе, и мне даже показалось, что он слегка дрожит. Неужели успел замёрзнуть, пока стоял на крыльце? Мы заговорили одновременно: — Будешь чай или к… — Где ты была?! — Перебил меня Финн, отстраняясь и цепко беря меня за плечи; тёмные глаза на побледневшем лице смотрели требовательно и с укором. — Вышла прогуляться, а что такое? — Я удивилась такой претензии. — Я прилетел сегодня утром, хотел сделать тебе сюрприз. У тебя в кофейне сказали, что ты осталась дома, потому что болеешь. Дома мне никто не открыл, телефон не отвечает, я чуть не свихнулся. — Отпустил мои плечи и устало уселся на диван, спрятав голову в ладонях. сделать сюрприз возможно ли, что сюрприз — это его сообщение о нашем разрыве? ну нет, он не настолько циничный — Я не могла идти на работу и не хотела брать с собой телефон, после того, что увидела утром. — Мне хотелось казаться спокойной, но голос предательски дрогнул в конце фразы. — И ты не позвонил ни вчера, ни сегодня утром. — Да, фотографии. Господи! — Финн запрокинул голову назад, воздев глаза к воображаемому небу. — Хлоя, ты давно должна привыкнуть, что фотографии — не есть истина в последней инстанции. И доверять стоит мне, а не этим дешёвым новостям из интернета. — Ты хочешь сказать, что это фотошоп? — С сомнением спросила я. — Я хочу сказать, что это случайные кары со съёмки нашего фильма, только и всего. — Раздражённо проговорил Финн. Но я поняла, что его раздражение направлено не на меня, а на тех, кто публикует подобные «новости». — Но ты не звонил. — Потому что когда я приехал в аэропорт, ты уже спала. А когда приехал к тебе на работу, тебя там не было. А когда позвонил, ты не взяла телефон. Ты хоть понимаешь, как сильно я волновался? — Прости. — Я бросилась к нему, сидящему на диване, встала напротив, и обхватила его голову, прижимая к своей груди. — Господи, я такая дура. — Хей. — Финн оторвался от меня, посмотрев снизу вверх, ты совсем не дура. Но в следующий раз, всё-таки бери с собой телефон, прежде чем надолго уйти из дома. — Обещаю. Я счастливо поцеловала его в лоб, но Финн потянул меня, усаживая рядом с собой и целуя уже в губы. И я тут же поняла, как истосковалась по этим сумасводящим губам, по этим прохладным пальцам, медленно оглаживающим мою кожу; по тому, как Финн рядом двигается, дышит, поворачивается на узком диване, наклоняясь надо мной и касаясь кончиками локонов моего лица. Я забыла, какие тонкие у него запястья, с выступающими венками, какая горячая кожа у него на шее, рядом с ключицами, как темнеют, и без того чёрные глаза, когда он прерывает поцелуй и взглядывает мне в глаза, словно спрашивая разрешения на дальнейшие действия. Реальность словно осыпается осколками треснувшего стекла, мы вновь оказываемся где-то между мирами, поглощенные друг другом и потерянные для всех остальных, сгорающие в собственном пожаре, обезумевшие от желания и долгой разлуки, истерзанные страхом потерять друг друга и оглушенные счастьем внезапного обретения. — Я хочу, чтобы так было всегда, слышишь? — Шепчет Финн мне на ухо, между поцелуями в шею. — Я тоже. — Нахожу в себе силы ответить ему, и тут же вновь теряюсь в плену его рук, губ, кудрей и жаркого шёпота. Он ласкал меня, а я целовала его шею, губы, грудь, всю эту чёрную тень, видневшуюся на фоне дождливого неба, за широким окном у входной двери. Наконец, наше дыхание смешалось, ноги наши переплелись, и я больше не видела неба, не слышала шуршания дождя на улице, не чувствовала внезапной острой боли, тут же сменившейся приятным горячим чувством наполненности. Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание от нахлынувшего наслаждения которое пульсирующими вспышками разгоралось внутри. Как можно было столько жить и не знать этого? И как жить теперь, зная, что такое — общее с Финном наслаждение — если у меня вдруг опять кто-то его отнимет?