Goodbye, brown eyes.

Дни становятся всё холоднее. Лето в Канаде медленно, но верно умирает, порой, вспыхивая слишком жаркими для августа солнечными лучами, но тут же вновь проливаясь ледяными ливнями, словно поняв, что эти краткие ремиссии не отменят неизбежный приход осени. Финн закончил съёмки в Штатах, и теперь живёт в Ванкувере, оставив своего друга-американца приглядывать за делами в NYC, потому что решил вплотную заняться новым альбомом Calpurnia. Он с утра до ночи пропадает на студии с ребятами из группы, а когда они расходятся, ещё долго сидит на краю потёртого кожаного дивана, задумчиво перебирая струны и прислушиваясь то ли к их мелодичным звукам, то ли к чему-то у себя в голове. Словно заглядывает в личную маленькую бездну, в которую смотрят все поэты художники и музыканты; ту, откуда все великие строчки, мелодии и покрытые мазками красок холсты. Я иногда захожу к нему, чтобы принести мокко с шоколадным сиропом, тем, что цвета его глаз. Он берёт картонный стаканчик, поднимает на меня взгляд, вымученно улыбаясь, и я сомневаюсь, что в эти моменты он осознает, где находится; и что за окнами студии течёт обычная земная жизнь. Я не мешаю ему, тихонько сижу в углу и наблюдаю, как он вновь терзает гитару, что-то бормоча себе под нос, смахивая кудри с лица, морщится, когда не может подобрать нужный звук, но вдруг абсолютно счастливо улыбается, и под его пальцами рождается та сама мелодия, в которую влюбляешься с первого раза и которую всё время хочется напевать, согревая сплетением нот ноющее озябшее сердце. Я не могу удержаться от тихих аплодисментов, когда Финн хлопает ладонью по струнам, заставляя настрадавшуюся гитару на время замолкнуть. Он вздрагивает, словно очнувшись от неглубокого сна, обводит взглядом студию и останавливается на мне, одними губами произнеся «Спасибо». Мне хочется добавить ещё что-то, потому мы так давно не говорили, не болтали просто так, не оставались вдвоём — гитара всегда была третьей хотя наверное третьей — в их с гитарой паре — была всё-таки я и это потихоньку губило меня, словно яд поступал в организм каждый день маленькими порциями, неизбежно приближая плачевный конец. Я скучала по нему даже сейчас, сидя в нескольких шагах и имея возможность до умопомрачения разглядывать каждый его локон и длинные пальцы бегающие по грифу. Я скучала по нам. Но я не говорила этого, потому что всегда знала на что шла, с того самого дня, когда решила, что с ним любым будет лучше чем без него. Ты сделала свой выбор — так сноси стойко все сопутствующие ему тяготы. Хотя что плохого вот так сидеть и смотреть на играющего на гитаре Финна? Догадываюсь, что есть несколько людей, готовых отдать немалые деньги, чтобы оказаться на моём месте, даже без возможности той, что всё ещё обладаю я — прямо сейчас встать, подойти к нему и обнять, уткнувшись в мягкие кудри с запахом недавнего дождя — он выходил из студии, чтобы поговорить по телефону, когда, весь день хмурившееся небо, наконец-то пролилось миллионами капель; как бывает: человек, мучимый болью утраты, стойко держится неделями, но одна, вскользь брошенная фраза, вызывает внезапно потоки слёз. Мысленно я уже давно стояла возле него, перебирая непослушные локоны, но реальность словно приковала меня к моему месту в углу, я не могла найти в себе решимости сделать эти жалкие несколько шагов до того, кто всего несколько недель назад, держал меня в объятиях, шепча признания в любви срывающимся голосом. Никогда не верила фильмам, в которых герои, ещё вчера готовые убивать друг за друга, сегодня вдруг теряют всяческий интерес к отношениям и спокойно расходятся в разные стороны по разным жизням и к другим, возможно, людям; теперь же, глядя на Финна, которого по-сути здесь и не было — осталась только физическая оболочка, а сам он явно путешествовал по иным мирам с гитарой в одной руке и ладошкой Музы в другой — я понимала, что уйди я сейчас, он и не заметит моего отсутствия. И если раньше я ревновала его к обычным земным девушкам и терзалась от этого, то теперь осознание собственной непричастности к его нынешнему состоянию просто убивало меня. Прагматичная часть меня призывала успокоиться, потому что он «человек творческий», а такие люди уходят в своё дело, как запойные алкоголики — выпадают из реальности на месяц, а потом, возвращаются к обычной жизни, как после бойни, с выпотрошенным нутром и дрожащими руками, оглядывая мир, от которого отвыкли. Это как надолго уехать из родного города, а через несколько лет вернуться и ходить по прежним местам со странным чувством узнавания того, что было давно знакомым, замечая новые, ранее не увиденные, детали. Но, вопреки голосу разума, задыхающееся бедное сердце больно стукалось о рёбра изнутри, напоминая, что жизнь не имеет смысла, если нет в ней возможности в любой момент обнять того, чьё имя вспоминаешь, ещё не открыв глаза ранним утром. Я убедительно попросила сердце заткнуться. — Ещё кофе? Я собираюсь сходить до Тим Хортонс, у них, говорят, появился какой-то новый необыкновенный флэт уайт. Могу захватить тебе стаканчик. — А?.. — Финн поднял голову от гитары и уставился на меня невидящими глазами. — Да. Извини, не услышал, что ты сказала. — Ничего. — Улыбнулась я. — Просто попрощалась. Уж темно, а я хочу пройтись пешком до дома. — Да, конечно, иди. Извини, что не провожаю, я хочу сегодня закончить эту вещь. — Длинные пальцы зарываются в волосы, нижняя губа закушена: ему тяжело даётся разговор, потому что бездна крепко держит его, и он еле-еле находит в себе силы, чтобы осознавать мои слова и подбирать соответствующие ответы. — Давай, не провожай, я сама закрою. — Говорю я, понимая, что он и не собирался провожать, вновь обхватив гриф гитары и с облегчением проваливаясь обратно в бездну. Наверное, был рад, что я наконец оставила его в покое. Я выхожу на улицу, подняв голову к мелкому холодному дождю, не понимая, слезы ли это стекают по моему лицу или просто дождевые капли чертят неровные дрожащие дорожки вниз к подбородку. Ночью, мучаясь бессонницей, в неожиданно ставшей совершенно неудобной кровати, среди смятых простынь и выдуманных демонов отчаяния, я не выдерживаю и пишу ему коротенькое сообщение, не рассчитывая на ответ. Но тот приходит. от Финн: Ты уверена? 3:12 a.m.

исходящее сообщение: Да, я хочу встретиться утром и поговорить. Мне это очень нужно, пожалуйста 3:14 a.m.

никогда ни о чём не проси и не извиняйся за те вещи, которые извинений не требуют

исходящее сообщение: Финн? 3:35 a.m.

Засыпаю, так и не дождавшись ответа, сжимая в руке нагревшийся от тепла ладони телефон, словно в его пластиковом корпусе заключена единственная надежда на моё спасение. Удивительно, как порой в самых обычных материальных вещах вдруг оказывается некая сила, способная либо воскресить, либо растоптать, отняв последнюю уверенность в благополучном исходе. Утром Финн звонит и зовёт прогуляться по парку, благо, что впервые за всю неделю дождь прекратился и бочком выползло по-осеннему уже холодное блёклое солнце. И вот мы идём по дорожке парка, поддевая носками ботинок опадающие листья: совершенно чужие, сейчас более далёкие друг от друга, чем когда он был в другой стране за почти 5000 километров. Наконец, я нахожу в себе силы, чтобы задать вопрос, который долгое время не могла произнести, потому что понимала, что последствия от его ответа могут стать катастрофой для издёрганной души, сейчас слегка успокоившейся, убаюканной его присутствием со мной рядом. — Ты ещё любишь меня? Вздёрнутые недоуменно брови, брошенный вскользь взгляд. Вы очень плохо сейчас играете, мистер Вулфард Оскара вам не видать, как своих ушей, под чёрными локонами — Откуда такие мысли? неубедительно, Финн, ни одна из твоих поклонниц не поверила бы, окажись мы сейчас на мерцающем экране, втиснутыми в широкоформатный полуторачасовой фильм о любви — Мы совсем не видимся. — Как же тяжело, порой, объяснять очевидные вещи, заранее давно зная ответ, но всё еще мучительно пытаясь ухватиться за ткань ускользающей надежды. — Ты же каждый день ко мне приходишь. да изобрази ты хоть чуточку эмоций, господи боже! — Я прихожу к тебе, а тебя нет. — Попала. Он наконец-то посмотрел с интересом. — Ты сидишь с гитарой, с музыкой, я словно пришла бесплатно посмотреть на твой сольный концерт, только это ещё хуже, потому что на концертах ты общаешься с публикой, а меня в упор не замечаешь. — Торопливо объясняю, пока вижу в его глазах вспышку заинтересованности. — Но ничего не изменилось. да конечно — Я имею в виду, моё отношение к тебе, оно не изменилось. значит, это ты изменился, Финн значит, это ты — Тогда почему ты не можешь сказать, что любишь меня? — Спрашиваю, внутренне обмирая, чувствуя, как захлёбывается сердце, как больно расправляются лёгкие, наполняясь очередной порцией кислорода. или протяни мне руку или добей уже, чтобы не мучилась Он выбирает третий вариант: — Я всё ещё тебя люблю. — Таким пустым и бесцветным голосом, каким говорят: «передай, пожалуйста, соль», «тебе почта», «на следующем перекрёстке направо». Сказанные слова сразу теряют смысл, убитые этим скучным обыденным тоном. и ладонь не протянул, но и не выстрелил походя, потрепал по голове и отвёл руку с пистолетом живи, потому что слова ранят сильнее чем куски свинца только они и способны заставить замолчать сердце, отчаявшееся обрести покой Мы прощаемся у ворот парка, он отправляется на студию, истосковавшись по гитаре за этот час, проведённый со мной. Уверена: чувствует себя так, словно изменил ей. Я смотрю ему вслед, стараясь запомнить эту чуть ссутулившуюся спину и пружинистую походку, потому что вряд ли скоро увижу снова. Весь день я брожу по городу, не зная, куда себя деть, не находя силы заняться чем-то полезным, что дало бы возможность отвлечься от ноющей боли внутри. Возвращаюсь домой уже затемно, не зажигая свет, сажусь на кровать, чувствуя, как хочется обнять себя за плечи и пожалеть, убаюкать свою боль, как капризного ребёнка, чтобы хотя бы ночью спокойно спать, не вздрагивая ежесекундно и не таращась в темноту комнаты сухими глазами. Я раз за разом прокручивала в голове наш утренний разговор с Финном, ощущая как болезненно скребётся в груди при этом. Плакать уже не хотелось, но в носу до сих пор щипало, а горло предательски сжимали спазмы. Что с нами случилось? Разве так всё должно было получиться? Что-то стукнулось о стекло с той стороны окна, я прислушалась: показалось? Но вновь легкий стук и дребезжание стекла следом. Рывком подняв раму, я по пояс высунулась в оконный проём, мигом задохнувшись от ночного холодного воздуха и чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Под окном стоял Финн, его еле можно было узнать в густых августовских сумерках, куда словно безвозвратно перетекала его бледная красота; только по тёмным кудрям да худой вытянутой фигуре я поняла, кто кидает камешки в окно моей спальни. — Наконец-то! — На всю улицу обрадовался он. — Я уже думал, придётся вызывать пожарных, потому что деревьев рядом нет, а по стене дома я в окно никак не залезу. — А про двери ты, наверное, слышишь первый раз? — Глупо шучу я, оглушённая бешено колотящейся внутри радостью от его столь внезапного появление в моей жизни, в то время как я уже мысленно попрощалась с ним, отрывая от души огромный кусок почти что живой плоти. — Да, про двери я что-то не подумал. — Озадаченно ерошит волосы на затылке. — Могу я воспользоваться ими, чтобы зайти в сей гостеприимный дом? — Конечно, милорд. Сейчас мой дворецкий вам откроет. — В тон ему отвечаю, и быстро бегу вниз по лестнице, влажными пальцами отмыкая замок, чтобы тут же оказаться в крепких объятиях, чувствовать запах дождя и мяты, ловя ускользающую мысль о том, что всё ещё можно вернуть. Что мы ещё существуем.