Хатаке и Харуно: за пределом иллюзии.

Тьма не была пустой. Она дышала, шевелилась где-то рядом, тянулась к сознанию липкими нитями и не давала Сакуре провалиться окончательно. В этой темноте не было ни боли, ни звуков, ни времени, но были обрывки голосов — чужих, приглушённых, будто услышанных сквозь толщу воды. Харуно не сразу поняла, где находится и почему не может открыть глаза. Последнее, что она помнила отчётливо, — коридор резиденции, напряжённое лицо Шизуне и то странное, мучительное чувство, от которого сердце сорвалось с места раньше, чем разум успел найти объяснение. Она ведь ещё не вошла в кабинет. Наруто уже распахнул дверь и, как обычно, ворвался внутрь первым, не дожидаясь разрешения. Розоволосая куноичи задержалась на секунду у порога, потому что услышала за спиной торопливый шёпот. Шизуне разговаривала с молодой девушкой, чей голос был Сакуре незнаком. Низкий, сдержанный, но нервный. В нём пряталась тревога человека, который знает слишком много и не уверен, имеет ли право произносить это вслух. — Шизуне-сан, что же будет с Сакурой-чан, когда она узнает про смерть своих родителей? Мир остановился. Слова не ударили сразу. Сначала они будто прошли мимо, чужие, невозможные, не имеющие к ней никакого отношения. Родители. Смерть. Сакура-чан. Эти три части не складывались в одну мысль. Они не могли сложиться. Мама вчера ещё оставила записку на кухне. Отец обещал вернуться и починить скрипящую полку в прихожей. Их дом не мог за один миг стать пустым. Так не бывает. Не должно быть. — Тише, — резко прошептала Шизуне. — Об этом нельзя разговаривать здесь… Дальше Харуно уже почти ничего не слышала. Перед глазами вспыхнуло белое, затем — лицо матери, улыбка отца, кухонный стол, занавеска на окне, недопитый чай. Всё смешалось, оборвалось, провалилось вниз. Она шагнула в кабинет, но уже не видела ни стен, ни Цунаде, ни Наруто. Только силуэт у окна — высокий, знакомый до боли, невозможный. Последняя мысль распалась на три коротких осколка: «Нет… этого не может быть… мама, папа… о нет, это же он…» Потом пришла спасительная темнота.

***

Снаружи, в реальности, всё было куда страшнее. В поместье Учиха воздух застыл так плотно, будто старый квартал снова вспомнил, что такое потеря. Сакура лежала на футоне бледная и неподвижная, а вокруг неё собрались люди, каждый из которых привык действовать в кризисе, но сейчас слишком ясно понимал: перед ними не обычная рана. Крови не было. Переломов не было. Яда, следов чужой техники, повреждённых органов — ничего. И всё равно розоволосая медик не приходила в себя. Цунаде сидела рядом с ученицей, держа ладони над её грудью. Мягкое зелёное свечение медицинской чакры ложилось на кожу, проверяло пульс, дыхание, работу сердца и поток энергии в каналах. Лицо Пятой оставалось сосредоточенным, почти суровым, но в глазах мелькало то, что она редко позволяла кому-либо видеть: страх. Не громкий, не панический. Глубокий, врачебный, связанный с пониманием, что сильное тело иногда бессильно перед ударом, нанесённым в самое уязвимое место. Красноволосая Карин стояла чуть в стороне, нервно сжимая край рукава. Очки сползали на переносицу, но сенсор не поправляла их: весь её взгляд был прикован к Харуно. Девушка в очках чувствовала чакру лучше большинства шиноби, и сейчас поток розоволосой куноичи казался ей неправильным. Не слабым — нет, слабой эту чакру назвать было невозможно. Скорее сжатым, болезненно скрученным, как если бы человек изнутри пытался удержать бурю голыми руками. У стены стоял Саске. Последний Учиха выглядел неподвижным, но эта неподвижность обманывала. Плечи напряжены, пальцы сжаты так, что побелели костяшки, дыхание слишком ровное, как у человека, который силой заставляет себя не сорваться. Он смотрел на Харуно и, кажется, впервые за долгое время не знал, куда направить злость. На врагов? На Хокаге? На себя? На судьбу, которая выбрала именно этот день, чтобы вернуть его в Коноху и тут же поставить перед тем, от чего невозможно убежать? — Она… Нет. этого не может быть… — Учиха осел на пол, закрывая лицо руками, но тут пальцы Сакуры едва заметно дрогнули. Движение было почти незаметным. Если бы Цунаде не держала руку на пульсе ученицы, она могла бы его пропустить. Пятая резко выпрямилась. — Тихо, — приказала она всем сразу. — Никто не двигается. Брюнет поднял голову. В его взгляде вспыхнула такая надежда, что Карин невольно отвернулась. Слишком открыто. Слишком больно. Она видела Саске раздражённым, холодным, равнодушным, опасным. Видела его раненым и злым. Но таким — почти потерянным — не видела ни разу. Харуно тихо застонала. Её ресницы дрогнули, губы приоткрылись, но сознание всё ещё не могло выбраться из глубины. Тело пыталось проснуться, а разум, похоже, сопротивлялся. Цунаде выругалась себе под нос и приложила ладонь к груди девушки, осторожно прощупывая ритм сердца, затем проверила дыхание, ребра, напряжение мышц. Убедившись, что физической угрозы нет, глава деревни сложила руки в печать. — Сакура, слушай мой голос, — сказала она твёрдо, но не грубо. — Возвращайся. Это приказ твоего наставника. Медицинская чакра вспыхнула ярче. Не резкий толчок — Цунаде знала, что в таком состоянии нельзя ломать защиту грубой силой. Она действовала иначе: направляла поток мягко, но властно, размыкала внутренний спазм, не позволяя чакре ученицы продолжать давить на собственные каналы. Харуно выгнулась на футоне, с губ сорвался глухой стон, и в следующий миг её глаза распахнулись. Изумрудный взгляд был мутным, испуганным и одновременно слишком ясным для человека, только что вернувшегося из обморока. Сакура несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. Затем медленно повернула голову — и увидела его. Саске Учиха стоял рядом с постелью. Тот самый холодный красавец, когда-то покоривший её девичье сердце и потом разбивший его так безжалостно, будто это было единственным способом выжить. Но сейчас перед ней был не мальчик из прошлого и не отступник, о котором шептались в деревне. Перед ней стоял взрослый мужчина с тёмными глазами, в которых отражались боль, вина и страх. Настоящий страх. Такой, какой невозможно сыграть. — Не смей уходить, — прошептал он, будто забыл, что в комнате есть ещё кто-то. — Я не успел сказать тебе самого главного. Сакура моргнула. Сердце болезненно сжалось. Всё внутри отозвалось на его голос слишком сильно, слишком резко, почти неправильно. Она должна была спросить о родителях. Должна была закричать. Должна была потребовать объяснений у Цунаде, у Шизуне, у всех сразу. Но вместо этого смотрела на Учиху и чувствовала, как горе на секунду отступает, будто его накрыли чем-то тёплым, сладким и дурманящим. Это пугало. Но страх был слабым, далёким, словно запертым за стеклом. — Саске?.. — голос вышел хриплым. Брюнет опустился перед ней на колени. Не резко, не театрально — так, будто ноги больше не держали. Он осторожно взял её руку, и это прикосновение оказалось почти невыносимым. Сакура помнила эти руки другими: холодными, отталкивающими, исчезающими. Теперь пальцы наследника клана дрожали. — Прости меня, — сказал он. — За всё. За каждый раз, когда заставлял тебя плакать. За то, что ушёл. За то, что молчал. За то, что решил за тебя, будто имел право выбирать, где тебе безопаснее. Цунаде замерла. Карин резко подняла глаза. Даже двое АНБУ у двери переглянулись под масками. Никто и никогда не слышал, чтобы Учиха говорил так. Не с угрозой, не с ледяной усмешкой, не с равнодушным презрением. Он говорил тихо, почти сорванно, и в каждом слове было больше правды, чем он, вероятно, позволял себе за последние годы. — Саске, — Пятая хотела вмешаться, но остановилась. Врач в ней требовал тишины и покоя для пациентки. Наставница понимала, что некоторые слова нельзя снова отложить на потом. — Я люблю тебя, Сакура, — произнёс Учиха, не отводя взгляда. — Любил тогда. Люблю сейчас. И если ты после всего скажешь мне уйти, я уйду. Но больше не буду лгать тебе холодом. Харуно смотрела на него широко раскрытыми глазами. В груди поднималась волна — не просто радость, не просто облегчение. Что-то жаркое, ослепительное, почти неестественно сильное. Слишком много лет она ждала этих слов. Слишком часто представляла, как он произнесёт их, если однажды вернётся. Но реальность была странной. Неправильной. Где-то на самом дне сознания тонкий голос шептал: «Так не бывает. Не сейчас. Не после того, что ты услышала. Не так быстро». Но этот голос почти сразу растворился. — Ты… любишь меня? — прошептала розоволосая медик, будто боялась спугнуть услышанное. — Да. Одного короткого ответа оказалось достаточно, чтобы мир снова дрогнул. Слёзы наполнили глаза, но теперь они были другими — смешанными, непонятными, опасно сладкими. Сакура попыталась сесть, и Саске тут же поддержал её за плечи. Его движения были аккуратными, почти бережными. Он коснулся её волос, спины, снова руки, словно проверял, жива ли она на самом деле. — Прости, что не сказал раньше, — продолжил брюнет. — Я думал, если оттолкну тебя, смогу защитить. Итачи, Орочимару, все, кто следил за мной… если бы они поняли, что ты для меня значишь, они использовали бы тебя. Я убеждал себя, что причиняю тебе боль ради твоей безопасности. Это было проще, чем признать, что я просто боялся. — Ты всегда всё решал один, — тихо сказала девушка. — Знаю. — И всегда уходил, когда становилось больно. — Знаю. — А теперь вернулся и хочешь, чтобы я просто поверила? Саске закрыл глаза на короткое мгновение. Когда открыл, в них не было ни защиты, ни привычной гордости. — Нет. Я хочу заслужить это. Если ещё могу. Сакура должна была разозлиться. Должна была ударить его, как когда-то мечтала, должна была сказать, что слова не возвращают потерянные годы. Но вместо этого пальцы сами сжали его ладонь. Её сердце билось неровно, а в голове стоял странный туман. Возвращение Учихи, гибель родителей, чужие голоса у двери, резиденция, темнота — всё переплелось. Боль была там, совсем рядом, огромная, чёрная, настоящая. Но стоило Саске коснуться её руки, как горе словно отходило на шаг, уступая место чувству, от которого становилось теплее и страшнее одновременно. Цунаде заметила это. Наставница прожила достаточно, чтобы отличить естественное потрясение от странного притупления реакции. Сакура плакала — да. Но её взгляд слишком часто возвращался к Учихе, слишком быстро смягчался, слишком легко цеплялся за его слова, будто они были единственным лекарством. Пятая нахмурилась, но промолчала. Сейчас любое резкое вмешательство могло снова выбить ученицу из равновесия. — Кхм, — наконец произнесла Хокаге, напоминая о своём присутствии. — Простите, что прерываю, но Сакура, мне нужно сказать тебе то, зачем вас с Наруто вызвали ко мне. Харуно медленно повернула голову. На мгновение дурманная мягкость исчезла, и в изумрудных глазах проступила боль — настоящая, острая, почти взрослая до безысходности. — Я знаю, Цунаде-сама, — прошептала она. — Не удручайте себя повторением. В комнате стало тихо. — Ты слышала? — спросила Пятая. — Перед дверью. Шизуне-сан говорила с какой-то девушкой. Я услышала не всё, но достаточно. Карин побледнела. Она открыла рот, потом закрыла. Кажется, только сейчас красноволосая сенсор поняла, что её необдуманный вопрос мог добить человека ещё до официального известия. Цунаде бросила на неё тяжёлый взгляд, но не стала разбираться при Сакуре. — Сакура… — Не надо, — Харуно сжала одеяло. — Пожалуйста. Не сейчас. Слёзы сорвались сами. Без красивых фраз, без сдержанности, без привычной попытки быть сильной. Она закрыла лицо ладонью и заплакала так горько, что даже Саске на миг застыл, не зная, имеет ли право прикасаться. Потом всё же обнял её. Осторожно, словно держал не сильнейшую ученицу Пятой, а человека, который мог рассыпаться от любого неверного движения. — Я здесь, — сказал он ей на ухо. — Слышишь? Я здесь. — Их больше нет, — выдохнула Сакура. — Мама… папа… я даже не попрощалась. — Знаю. — Ты не знаешь, — резко всхлипнула она, но тут же вцепилась в его одежду сильнее. — Прости. Прости, я не… — Не извиняйся. Цунаде отвернулась к окну. Ей хотелось дать ученице время, но времени у Хокаге никогда не было столько, сколько нужно. Коноха жила приказами, миссиями, отчётами, угрозами на границах. Смерть родителей Харуно уже была частью расследования. Тела должны были доставить к вечеру. Похороны, формальности, протоколы, отряд, который выжил благодаря их жертве… Всё это ждало. И всё же сейчас Пятая видела перед собой не медика госпиталя и не шиноби Листа, а девочку, которая слишком рано научилась не просить помощи. Саске поднял взгляд на Хокаге. В нём больше не было вызова, только просьба, произнесённая почти беззвучно: — Спасибо, Цунаде-сама. Дальше… мы справимся. Могу я попросить не назначать нам миссий хотя бы некоторое время? Пятая долго смотрела на него. Ей не понравилось это «мы». Слишком быстро. Слишком уверенно. Ещё утром он был человеком, вернувшимся в деревню после долгого отсутствия, а теперь уже говорил так, будто имел право быть рядом с Сакурой в самой глубокой её боли. Но ученица не отстранялась. Наоборот — держалась за него так, словно боялась, что он исчезнет. — Неделя, — сказала Цунаде наконец. — Больше дать не могу. Сакура нужна в больнице, а после похорон ей всё равно придётся вернуться к обязанностям. Но на ближайшие дни я сниму её с миссий и дежурств. — И Наруто? — тихо спросила Харуно, не поднимая головы. — Я поговорю с ним. Он уже знает. Сакура вздрогнула. — Он злится? — Он переживает, — поправила наставница. — А злиться будет потом. Скорее всего, на всех сразу. Несмотря на слёзы, розоволосая медик издала короткий, почти сломанный смешок. Узумаки в этом был предсказуем до боли. Если мир рушился, он сначала кричал, потом бросался спасать, а уже после пытался разобраться, кого ударить. Цунаде подошла ближе и положила ладонь на плечо ученицы. — Я вернусь позже. Не оставайся одна. И если снова почувствуешь, что чакра уходит внутрь, сразу зови меня или Шизуне. Это не просьба. — Да, Цунаде-сама. Пятая перевела взгляд на Учиху. — А ты. Одно неверное движение — и никакие заслуги, покаяния и красивые слова тебя не спасут. Саске кивнул. — Понимаю. — Сомневаюсь, — сухо ответила Хокаге. — Но надеюсь, что научишься. Красноволосая сенсор тоже собралась уходить, но задержалась у двери. Её обычная колкость куда-то исчезла. Она посмотрела на Харуно, неловко поправила очки и тихо сказала: — Я… не должна была говорить об этом в коридоре. Прости. Сакура подняла на неё покрасневшие глаза. На мгновение в комнате повисло напряжение: Карин была чужой, связанной с прошлым Саске, и именно её голос стал тем, что первым разрушило утро. Но Харуно слишком устала, чтобы злиться по-настоящему. — Ты не убивала их, — ответила она глухо. — Просто… больше не говори о чужом горе так, будто человек не может услышать. Девушка в очках вздрогнула и кивнула. — Не буду. Когда Цунаде, Карин и АНБУ вышли, дом Учиха снова погрузился в тишину. Старая древесина поскрипывала от ветра, где-то далеко на улице кричали дети, и этот звук казался почти жестоким. Жизнь продолжалась. Для всех остальных день оставался обычным: кто-то сдавал зачёты в Академии, кто-то покупал рис, кто-то ругался у ворот, кто-то ждал возвращения близких с миссии. А для Сакуры мир уже разделился на «до» и «после». Она долго молчала, сидя на футоне и глядя в пустоту. Саске не торопил. Просто был рядом, и это присутствие странным образом удерживало её от падения. Возможно, именно поэтому, когда девушка наконец заговорила, вопрос прозвучал не о родителях. Не о похоронах. Не о том, кто напал на отряд. — Значит, ты правда вернулся? Брюнет сидел рядом, опираясь локтями на колени. На этот раз он ответил без паузы: — Да. — Не на день? Не из-за приказа? Не чтобы снова уйти ночью, ничего не объяснив? — Нет. — Ты выполнил свою цель? Саске опустил взгляд. — Одну из важнейших. Но не все. — Что осталось? Он повернулся к ней. В тёмных глазах не было прежнего холода. — Исправить то, что ещё можно. Сакура грустно улыбнулась. В обычный день она, возможно, сказала бы, что некоторые вещи не исправляют. Что люди не свитки, на которых можно переписать повреждённую строку. Что её боль не исчезнет только потому, что он наконец решил стать честным. Но день был не обычным. Внутри всё болело сразу, и рядом с этим мужчиной боль становилась тише. Не уходила — нет. Просто будто растворялась в густом тёплом тумане. — Я не знаю, что чувствовать, — призналась она. — Я злюсь на тебя. Я скучала. Я хотела, чтобы ты вернулся. Я ненавидела себя за это. А теперь… теперь мне кажется, что если я отпущу твою руку, то всё остальное догонит меня. Саске сжал её пальцы. — Тогда не отпускай. Это было слишком просто. Слишком красиво. Слишком похоже на ответ, которого она ждала в пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет. И именно поэтому где-то глубоко внутри снова шевельнулось беспокойство. Взрослая Сакура знала: настоящая жизнь не складывается так мягко после стольких ран. Настоящее примирение требует времени, злости, разговоров, недоверия, ошибок. Но сердце — или то, что сейчас казалось сердцем, — отчаянно тянулось к обещанной безопасности. Она прижалась к нему, и Учиха обнял её увереннее. Они сидели так долго. Слишком долго для людей, которым следовало говорить о смерти, похоронах и расследовании. Но ни один из них не хотел первым разрушить эту хрупкую передышку. — Как же так? — наконец прошептала Харуно, когда слёзы снова подступили к горлу. — Я осталась совсем одна. — Нет. — Саске… — Теперь у тебя есть я. Она подняла голову. В его голосе была такая уверенность, что на мгновение ей захотелось поверить без остатка. Не думать, не сомневаться, не вспоминать, как часто этот же человек исчезал, оставляя после себя только боль и недосказанность. Просто поверить. — Ты не обязан спасать меня из чувства вины, — сказала девушка. — Это не вина. — Тогда что? Брюнет долго смотрел на неё, будто взвешивал каждое слово. Потом вдруг отстранился, но не отпустил её руку. Его лицо стало непривычно серьёзным. Не холодным — именно серьёзным, почти торжественным. — Я понимаю, что сейчас не лучшее время, — начал он. — И, возможно, ты потом возненавидишь меня за то, что я сказал это сегодня. Но я слишком долго откладывал всё важное. Слишком долго ждал подходящего момента, а потом каждый раз уходил раньше, чем он наступал. Сакура нахмурилась сквозь слёзы. — О чём ты? Саске достал из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку. Движение было плавным, но пальцы всё ещё дрожали. Харуно смотрела на тёмный футляр и не сразу понимала, что видит. Сознание словно отказывалось складывать детали. Поместье Учиха. Смерть родителей. Возвращение Саске. Признание. Коробочка в его руке. — Выйди за меня замуж, — сказал он. Время снова остановилось, но теперь иначе. Не от ужаса — от оглушающей невозможности. Сакура замерла, не моргая. Слова прозвучали так просто, что сначала она не уловила их смысла. Только когда Учиха открыл коробочку, а внутри на тёмной ткани блеснуло тонкое золотое кольцо с небольшим светлым камнем, девушка поняла: он серьёзен. — Ты… — она сглотнула. — Саске, я… сейчас… — Я знаю. — Нет, не знаешь. Сегодня умерли мои родители. — Знаю. — Я только что очнулась после срыва чакры. — Знаю. — Тогда почему? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что не хочу снова оставить тебя в мире, где всё рушится, без ответа. Я не прошу праздника. Не прошу забыть боль. Не прошу решить всю жизнь за одну минуту. Я прошу только разрешить мне быть рядом не как тень из прошлого, а как человек, который выбрал тебя. Это было неправильно. Сакура понимала это. Какая-то часть её — взрослая, разумная, выученная Цунаде держаться за факты — кричала, что нельзя принимать такие решения в день трагедии. Нельзя подменять горе любовью, нельзя хвататься за первое тёплое чувство, когда внутри образовалась пропасть. Но этот голос снова тонул. Слова Учихи ложились на сердце слишком сладко, как дурманящий настой, от которого хотелось улыбаться сквозь слёзы и забывать, что ещё час назад мир был другим. Саске, видя её замешательство, взял руку Харуно. Очень медленно, давая ей возможность отстраниться, он коснулся кольцом безымянного пальца. Девушка смотрела на это почти со стороны. Золото скользнуло по коже, холодное в первую секунду, затем быстро согрелось. Брюнет наклонился и поцеловал её пальцы, потом ладонь, затем осторожно коснулся губами её виска. — Если скажешь «нет», я приму, — прошептал он. Она должна была попросить время. Должна была сказать, что не может думать. Должна была снять кольцо хотя бы до похорон. Но вместо этого в груди поднялась волна восторга — яркая, неуместная, пугающая. Через несколько минут до Харуно будто наконец дошло, что произошло. Она всхлипнула, но на этот раз в её голосе прозвучала радость, слишком резкая на фоне заплаканного лица. — Конечно, я согласна, — выдохнула она и почти бросилась ему на шею. — Я люблю тебя. Саске обнял её крепко, словно боялся, что ответ исчезнет, если он ослабит руки. — Не так сильно, как я тебя. Их поцелуй был нежным, осторожным и одновременно отчаянным. Для Учихи — обещанием, которое он слишком долго боялся дать. Для Сакуры — спасательным кругом посреди боли. Но где-то глубоко, там, куда не доходило тепло его рук, оставалось смутное ощущение: всё это не может быть настоящим. Не так. Не сейчас. Не с такой лёгкостью. Её любовь, которой она столько лет жила, вдруг стала слишком гладкой, слишком сладкой, почти чужой — будто кто-то влил в сердце зелье, заставляющее видеть в одном человеке единственный свет, даже когда вокруг горит дом. Идиллию разрезал знакомый голос: — Так-так, голубки. Не хочется прерывать столь приятное для вас занятие, но… Сакура резко отстранилась, покраснев, а Саске медленно повернул голову к двери. На пороге стоял Наруто Узумаки. Судя по выражению лица, блондин успел пройти через все стадии потрясения: тревогу, злость, облегчение, снова злость и теперь окончательное непонимание, почему его лучший друг целуется с его лучшей подругой в самый неподходящий день на свете. — Наруто, — прошипел Учиха. — Что «Наруто»? — джинчурики ткнул пальцем в их сторону. — Я вообще-то волновался! Мне Цунаде-баачан сказала не вламываться сразу, но я подождал целых… ну… почти десять минут! — Наруто-кун, — мягкий голос прозвучал из-за его плеча. — Давай всё-таки не будем кричать. В комнату вошла Хината. Наследница Хьюга держалась тихо, но в её взгляде было столько тревоги, что Сакура сразу почувствовала новый укол вины. За ней почти сразу появилась Ино, а рядом с блондинкой из клана Яманака — Сай, как всегда спокойный до невозможности и потому выглядевший среди общей эмоциональной катастрофы особенно странно. — Сакура-чан, — Хината подошла ближе, но остановилась, не решаясь обнять подругу без разрешения. — Мы с Ино-чан очень волновались. Мы знаем, что случилось с твоими родителями. Мне так жаль. Слова о родителях вернули боль мгновенно, но теперь она снова будто ударилась о невидимую преграду. Харуно опустила взгляд, сжала ткань одежды Саске и тихо сказала: — Спасибо, Хина. Ино уже плакала. Не громко, не театрально, а по-настоящему, сжав губы и пытаясь держаться ради подруги. — Лобастая, — выдохнула Яманака, и в этом старом прозвище внезапно оказалось больше нежности, чем в любых соболезнованиях. — Я рядом. Слышишь? Что бы ни было — рядом. Сакура кивнула. Ей хотелось встать, обнять подруг, расплакаться у них на плечах так, как раньше, в детстве, когда всё казалось проще. Но пальцы Учихи всё ещё держали её руку, и она не двигалась. Будто стоило отойти от него хотя бы на шаг — туман рассеется, а реальность обрушится всей тяжестью. Наруто, который сначала пытался выглядеть грозно, вдруг заметил кольцо. Его глаза округлились. — Э… — он шагнул ближе. — Это что? Саске закрыл глаза так, словно молился о терпении, которого у него никогда не было. — Наруто. — Нет, погоди. Это кольцо? На безымянном пальце? Сакура-чан, это то, что я думаю? Харуно смущённо прижала руку к груди, но улыбка сама появилась на губах. Слишком светлая. Слишком быстрая. — Саске сделал мне предложение. Комната взорвалась. — ЧТО?! — одновременно выкрикнули Наруто и Ино. Сай, чуть склонив голову, произнёс: — Судя по реакции окружающих, это неожиданная, но социально значимая новость. Поздравляю, Сакура. И тебя, бывший мрачный член команды. — Сай, — устало сказала Ино, — иногда лучше просто молчать. — Я тренирую уместность реплик. — Пока плохо. Узумаки уже подлетел к паре, схватил обоих в объятия с такой силой, что Сакура ойкнула, а Саске угрожающе напрягся. — Вы женитесь, а мне ничего не сказали?! Саске-теме, ты вообще нормальный? Ты вернулся пять минут назад и уже сделал предложение? — Наруто, — голос брюнета стал опасно тихим. — Ты мой друг. Но если не отпустишь нас сейчас же, я переломаю тебе кости. — В такой важный день? — возмутился блондин, но руки всё же разжал. — Особенно в такой важный день. Хината тихо коснулась плеча Узумаки. — Наруто-кун, давай дадим им немного воздуха. — Я даю! Просто у меня вопросы! — У всех есть вопросы, — заметила Ино, глядя на Саске с подозрением, которое не смогли смягчить даже слёзы. — Например, почему моя лучшая подруга пережила обморок, узнала о гибели родителей, а потом внезапно оказалась невестой человека, который годами отсутствовал в деревне? В комнате стало тише. Сай перестал улыбаться. Хината опустила глаза. Наруто нахмурился, будто только сейчас услышал в происходящем не радость, а странность. Сакура резко выпрямилась. — Ино… — Нет, Саку, я не против твоего счастья, — блондинка подняла руки, но голос её дрожал. — Но я тебя знаю. Ты не принимаешь решения так. Не после такого. Ты бы плакала, злилась, спорила, просила время. А сейчас ты улыбаешься так, будто… — Будто что? — холодно спросил Учиха. Яманака встретила его взгляд, и в её голубых глазах впервые появилась жёсткость взрослой куноичи, а не обиженной подруги. — Будто её чем-то накрыло. Слова повисли в воздухе. Сакура почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. На мгновение туман стал тоньше. Она услышала собственное дыхание, почувствовала тяжесть кольца на пальце, увидела заплаканное лицо Ино, встревоженные глаза Хинаты, напряжённого Наруто, неподвижного Сая. И где-то там, под сладким теплом, снова поднялась холодная мысль: «Что со мной?» Но Саске взял её за руку крепче. Не больно. Просто уверенно. И тревога отступила. — Ино, Наруто, успокойтесь, — быстро заговорила розоволосая куноичи, стараясь улыбнуться. — Саске только несколько минут назад сделал мне предложение. Мы ещё сами толком ничего не успели понять, а вы уже кричите на весь дом. — Потому что это и есть повод кричать! — возмутился Узумаки. — Наруто, — тихо сказала Хината. Блондин осёкся, но взгляд с кольца не убрал. Сай внимательно посмотрел на Сакуру. Художник редко понимал эмоции так, как остальные, но именно поэтому замечал несостыковки. Он видел улыбку, слышал слова, наблюдал за позой тела. И всё не складывалось. Слишком быстрое переключение. Слишком сильная привязанность к точке опоры. Слишком мало естественной злости для человека, пережившего сразу два удара. — Сакура, — произнёс он спокойно, — ты уверена, что это твоё решение? Она открыла рот, чтобы ответить сразу. Конечно. Да. Я люблю его. Я ждала его. Но слова застряли. На один короткий миг Харуно почувствовала запах — не настоящий, а будто возникший в памяти: сладкий, тёплый, дурманящий. Как лекарство, в которое добавили слишком много мёда, чтобы скрыть горечь. Её любовь к Саске всегда была болезненной, неровной, живой. А сейчас она казалась гладкой и блестящей, как поверхность воды, под которой ничего не видно. Девушка посмотрела на кольцо. Золото красиво сияло на пальце. Очень красиво. Слишком красиво. — Я… — начала она. Учиха повернулся к ней. В его взгляде было столько тревоги, что сердце снова сжалось. — Сакура? И всё внутри опять потянулось к нему. К его голосу, рукам, обещанию быть рядом. К иллюзии, что если она скажет «да» достаточно громко, смерть родителей станет чуть менее настоящей. — Я уверена, — произнесла Харуно. Ино не поверила. Наруто тоже. Хината промолчала, но её пальцы сжались на рукаве. Сай отвёл взгляд к окну, будто уже складывал увиденное в отдельную, тревожную папку в памяти. Саске облегчённо выдохнул и коснулся губами виска невесты. Сакура закрыла глаза. Тепло снова разлилось внутри, мягкое и сладкое, как обещание, которому очень хочется верить. Но где-то глубоко, под этим теплом, оставалась тонкая трещина. Смутное ощущение, что происходящее не может быть настоящим. Что её радость слишком яркая для дня, когда погибли родители. Что любовь, к которой она тянулась столько лет, сейчас звучит не как живое чувство, а как навязчивая мелодия, повторяющаяся в голове без остановки. И чем крепче Сакура держалась за руку Учихи, тем отчётливее становилось это странное, почти пугающее чувство: будто её сердце выбрало за неё раньше, чем разум успел понять, почему.