Хатаке и Харуно: за пределом иллюзии.

Холодные отблески пламени танцевали на стенах мрачного зала, вытягиваясь длинными тенями по сырому камню. Казалось, помещение дышало само по себе — медленно, глухо, как живое существо, притаившееся в глубине земли. Где-то вдалеке капала вода, по старым трубам пробегал металлический стон, и каждый такой звук заставлял пленницу вздрагивать, хотя она упрямо держала спину прямой. Тело болело после цепей и чужих техник, чакра отзывалась с задержкой, но разум впервые за долгое время перестал тонуть в сладком, липком тумане. Ясность возвращалась медленно — и вместе с ней возвращалась боль. Кольцо на пальце больше не грело. Оно казалось тяжёлым, чужим, будто маленькая печать, притворившаяся украшением. Харуно не снимала его только потому, что понимала: в логове Орочимару даже безобидная вещь могла иметь второе дно. Одно неверное движение — и спрятанная техника снова ударит по сознанию, затянет в ложную нежность, заставит улыбаться тому, чему хотелось кричать. Напротив стоял Итачи Учиха. Живой. Не прозрачный, не расплывающийся, не похожий на фантом из бреда. В тусклом свете лицо старшего наследника проклятого клана казалось бледнее обычного, но дыхание было ровным, а тень от его фигуры ложилась на пол совершенно настоящей. Именно это выводило из равновесия сильнее всего. Розоволосая медик помнила рассказы о нём. Помнила ненависть младшего брата, помнила боль, смерть, Мангекё, вырезанный клан и имя, которое долго было для Саске равнозначно проклятию. И теперь этот человек стоял перед ней так спокойно, будто само его присутствие в логове змеиного саннина не рушило все прежние представления о жизни и смерти. Девушка сжала кулаки до боли. — Как можно забыть, что ты кого-то пощадил? — спросила она, стараясь не выдать дрожь. — Особенно своего врага? Старший Учиха поднял глаза. В его взгляде не было привычного пламени Шарингана — только усталость, бесконечная и тихая, как ночь после битвы. Он долго молчал, и пленница почти слышала, как это молчание звенит между ними. — Забыть невозможно, — произнёс он наконец. — Можно лишь заставить себя жить так, будто этого не было. — Зачем? — не выдержала ученица Цунаде. — Почему ты здесь? Почему снова связан с Орочимару? Ты помогаешь ему? Или используешь его, как он использует всех вокруг? Итачи чуть склонил голову. В этом жесте не было ни насмешки, ни угрозы. Только странное спокойствие человека, которому давно нечего терять. — Я не помогаю ему. — Тогда что ты делаешь в его логове? — Наблюдаю. Жду. И выбираю момент, когда вмешательство будет иметь смысл. Харуно шагнула вперёд. Внутри поднималась злость: на него, на змеиного учёного, на чужие секреты, на собственное бессилие, на то, что каждый вокруг будто знал больше, чем она сама. — Хватит говорить так, будто я должна собрать половину ответа из твоих пауз. Скажи прямо: почему ты жив? На лице носителя Мангекё не дрогнул ни один мускул. — Потому что Саске не убил меня так окончательно, как хотел думать. Пленница застыла. — Что? — Он победил. Но в последний момент не уничтожил всё, что связывало меня с этим миром. Возможно, из-за усталости. Возможно, из-за того, что ненависть редко бывает такой чистой, как кажется. Этого хватило Орочимару. — Он восстановил тебя? — Частично. Не из милосердия. Из интереса. Харуно почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Ты стал его подопытным. — На время. — И говоришь об этом так спокойно? — Паника редко помогает. — А молчание помогает? — голос девушки стал резче. — Ты стоишь здесь, знаешь, что он делает со мной, знаешь, что лезет в мою голову, и всё равно говоришь загадками. Итачи посмотрел на неё пристально. Слишком пристально. — Потому что нас слушают. Зал будто стал тише. Сакура не сразу поняла смысл сказанного. Потом медленно перевела взгляд на стены, на пламя, на тёмные углы. В каждой трещине мог быть глаз. В каждой печати — слуховая нить. В каждом камне — чужая техника. — Орочимару? — И не только. — Тогда почему ты вообще пришёл? Ответом стало алое свечение. Шаринган ожил в глазах старшего Учихи без предупреждения, мягко, почти бесшумно. Мир вокруг дрогнул. Пленница напряглась, готовая сопротивляться, но тело будто на мгновение потеряло вес. Каменные стены потянулись в стороны, огонь вытянулся тонкими линиями, звук капающей воды исчез. Голос Итачи прозвучал уже внутри сознания: «Не сопротивляйся. Здесь мы одни. Без свидетелей. Без масок». — Ты снова используешь гендзюцу, — прошептала Харуно, пытаясь удержаться за реальность. — Чтобы заставить меня поверить тебе? — Чтобы сказать то, что нельзя произнести вслух. Алое пламя вспыхнуло вокруг них, но не обжигало. Оно окутывало пространство, растворяя границу между залом и сном. Розоволосая почувствовала, как мысли на миг растекаются, но в этот раз не было сладкой пелены Орочимару. Гендзюцу Итачи оказалось другим: холодным, точным, почти хирургическим. Оно не пыталось утешить. Не обещало. Не подталкивало к нужному чувству. Оно просто отрезало лишние голоса.

***

Перед ней проявилась картина — не воспоминание Харуно, но и не выдумка. Коноха, скрытая в дыму. Тёмные улицы квартала Учиха. Тела, безмолвные, неподвижные. Маленький мальчик среди этого ада, и старший брат напротив него — с мечом в руке, с лицом, на котором не было ни торжества, ни ненависти. Только одиночество, такое глубокое, что от него становилось трудно дышать. Ученица Пятой закрыла рот рукой. Слёзы выступили сами собой. — Ты действительно… сделал это? — Да, — ровно ответил он. Она резко повернулась к нему. — Но не по своей воле? Молчание длилось слишком долго. — Воля — сложное слово, — наконец сказал носитель Мангекё. — Иногда тебе оставляют выбор между двумя смертями и называют это решением. … Пейзаж изменился. Перед ними возникли старейшины, Данзо, тени Совета, чужие голоса, холодные и уверенные: «Клан готовит переворот. Если его не остановить, начнётся война. Любой ценой». Сакура слышала эти слова не ушами — кожей. Они были пропитаны страхом, политикой, расчётом и той жестокостью, которую взрослые люди часто называют необходимостью. — Они заставили тебя выбрать, — прошептала девушка. — Между войной внутри деревни и моей семьёй. — Но ты мог рассказать правду младшему брату. Итачи посмотрел на образ мальчика посреди разрушенного квартала. — Ребёнку, который потерял всё? Он увидел бы не правду. Только предательство. И был бы прав. — Ты решил за него. — Да. Харуно ожидала оправданий. Вместо этого услышала признание. Честное, страшное, без попытки смягчить вину. — Я не прошу понять меня, — сказал старший наследник. — И тем более простить. Но ты должна понять Саске. — Почему именно я? — Потому что сейчас ты стоишь в центре узла, который Орочимару затянул вокруг него, вокруг тебя и вокруг тех, кто придёт за тобой. … Алое пространство дрогнуло. Сцены сменялись одна за другой: юный гений клана в рядах АНБУ, миссии, кровь, холодные отчёты, ночи без сна. Затем — младший Учиха, идущий за местью. Змеиный саннин, протягивающий руку. Тёмная печать на шее. Братский бой. Прикосновение пальцев ко лбу. Последний жест, в котором было больше любви, чем в любых словах, хотя сам Итачи, кажется, никогда бы так это не назвал. Харуно вспомнила слова Орочимару о любви: зависимость, слабость, привычка, желание обладать. Саннин говорил о чувствах так, как говорил бы о яде в пробирке. Старший Учиха почти не произносил это слово вовсе. Но в его молчании было то, чего змеиный учёный не понимал: жертвенность без выгоды. — Почему ты показываешь это мне? — спросила пленница. — Почему сейчас? Алое пространство вокруг потемнело. — Потому что Орочимару использует тебя не только как источник крови. Он хочет сделать из тебя зеркало. — Зеркало? — Для Саске. Для Какаши. Для Цунаде. Для всех, кто привязан к тебе настолько, что готов потерять рассудок. Розоволосая стиснула зубы. — Он не понимает привязанность. — Не понимает, — согласился Итачи. — Но умеет использовать её внешние признаки. Страх потери. Ревность. Вину. Желание защитить. Это проще, чем понять суть. — Поэтому он создал иллюзию беременности. — Да. Чтобы связать тебя с Саске через защитный инстинкт, которого не существовало в реальности, но который тело приняло как угрозу потери. Сакура опустила взгляд на кольцо. В гендзюцу оно тоже было на пальце, но теперь казалось не украшением, а чёрной нитью. — А мои чувства? Старший Учиха не ответил сразу. Он явно выбирал слова осторожно, будто понимал: одно неверное движение — и чужая душа треснет глубже. — В тебе были чувства к нему. Настоящие. Старые. Болезненные. Но техника усилила то, что было удобно, и заглушила то, что могло тебя остановить. — А Какаши? — вопрос вырвался до того, как девушка успела себя остановить. В алом пламени возникло другое воспоминание. Больничная палата. Тусклый свет. Сереброволосый джонин у двери. Рука, замершая в воздухе, будто он хотел подойти ближе, но не позволил себе. Не было громких признаний, обещаний, красивых слов. Только присутствие. Сдержанное. Тихое. Настоящее. Харуно отвернулась, но образ не исчез. — Почему его имя всплыло в самый страшный момент? — Потому что часть твоего сознания искала то, что не было создано техникой. — Это неправильно. — Правда редко спрашивает разрешения быть удобной. — Он был моим сенсеем. — Был. — Он старше. — Да. — Он Какаши. — Именно поэтому твоё сознание выбрало его имя как якорь. Не потому, что это просто. А потому, что рядом с ним тебе не нужно было верить навязанной картине. Ты могла сомневаться. Сакура закрыла глаза. Ей хотелось злиться на Итачи за эти слова, но злость не находила цели. Слишком многое внутри и без того треснуло: Саске, кольцо, ребёнок, тайна крови, Орочимару, Какаши. Всё, что казалось твёрдым, оказалось зыбким. — Ты говорил, что наблюдаешь и ждёшь, — сказала она наконец. — За кем? — За теми, кто всё ещё может изменить исход. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу дать здесь. — Здесь? Но это же твоё гендзюцу. — Моё — только пространство. Не время. Пленница нахмурилась. — Что это значит? Итачи повернул голову, будто услышал что-то за пределами алого мира. — Орочимару уже пытается взломать внешний слой. Если он поймёт, что я говорил с тобой отдельно, уничтожит этот канал. И меня вместе с ним. — Ты действительно жив? Или это очередная часть техники? Старший Учиха посмотрел на неё с той самой усталостью, в которой было больше ответа, чем в словах. — Я достаточно жив, чтобы сделать выбор. Этого пока хватит. — Почему ты помогаешь мне? — Потому что Саске однажды должен получить хотя бы один шанс не потерять всё снова. И потому что ты не обязана становиться чьим-то инструментом только из-за крови, которую не выбирала. Харуно вздрогнула. — Ты знаешь, что со мной? Почему он так уверен, что моя кровь ему нужна? Итачи замолчал. — Скажи. — Нет. — Почему? — Потому что это знание не должно прийти к тебе из чужого гендзюцу. Если я скажу сейчас, Орочимару вплетёт правду в свою ложь, и ты уже не отличишь одно от другого. — Тогда что мне делать? — Держись за то, что не пытается заставить тебя немедленно поверить. Сомнение — не слабость. Сейчас это твоя защита. Алый мир дрогнул. Где-то далеко раздался шипящий смех змеиного саннина. — Время вышло, — сказал носитель Мангекё. — Подожди! — Сакура шагнула к нему. — Если ты можешь вывести меня отсюда… — Не могу. Но могу оставить дверь незапертой. Он поднял руку и почти коснулся её лба двумя пальцами. Жест был слишком знакомым — из чужих воспоминаний, из боли Саске, из последней нежности брата, который не умел жить иначе. — Не позволяй им выбирать за тебя, Сакура Харуно. Белый свет прорезал алое пространство. — Итачи! — Когда увидишь правду, не спеши ненавидеть тех, кто её скрывал. Иногда люди прячут тайны не потому, что не любят. А потому, что слишком боятся потерять. — Ты говоришь о Цунаде? Он не ответил. Только посмотрел на неё так, будто это был вопрос, к которому она ещё не готова. Мир рухнул.

***

Сакура открыла глаза в каменном зале. Колени дрожали, дыхание сбилось, сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Итачи стоял перед ней, но теперь взгляд старшего Учихи снова был холоднее, закрытее. Будто разговор между ними никогда не происходил. Будто всё увиденное осталось только внутри её головы. — Иллюзия?.. — прошептала она. — Или память? Из темноты послышался шорох. Орочимару вышел из бокового прохода медленно, лениво, с той самой змеино-ласковой улыбкой. Его взгляд скользнул от пленницы к носителю Мангекё и обратно. — Как трогательно, — произнёс саннин. — Братская исповедь. Куски старой вины. Полуправда, завёрнутая в благородство. Учиха всегда умели превращать собственные преступления в красивую трагедию. Итачи не повернулся. — Ты слышал не всё. — Достаточно, чтобы снова убедиться: ваш клан был обречён не из-за глаз. Из-за того, что вы отравляете правдой всё, к чему прикасаетесь. Розоволосая подняла голову. Внутри всё ещё болело, но эта боль больше не парализовала. Она стала острой, честной. Такой, с которой можно было идти дальше. Змеиный учёный усмехнулся и сделал шаг ближе. — Теперь ты понимаешь, почему Учиха всегда остаются проклятыми? Потому что даже их правда — ядовита. Харуно подняла голову. В её взгляде больше не было страха. — Возможно. Но я — не из тех, кто ломается от чужой правды. И впервые за всё это время в чакре ученицы Пятой вспыхнул свет — чистый, розово-золотой, как утренняя заря. Тьма отступила. Орочимару чуть прищурился. — Какая… интересная реакция. Но Сакура уже не слушала. Теперь она знала, что истина — не конец. Это начало.