Indivisible

Ответ не сходится. Минхён бьётся над этой ужасной, поистине ужасной задачей уже больше часа, пробует самые разные методы решений, но всё без толку. То, что выходит у него в тетради, и то, что предлагает учебник в качестве правильного, не совпадает совсем. Уже около половины одиннадцатого, в доме тишина, слышны только негромкие разговоры из телевизора в соседней комнате — мама, видимо, смотрит какую-то передачу. Даже родители уже давно вернулись с работы и теперь вольны заниматься всем, чем захотят. Минхён — нет. Его гитара стоит зачехлённой рядом со шкафом, синтезатор временно, как Минхён надеется, отодвинут в угол за ненадобностью, толстая потрёпанная тетрадь с лирикой пылится на полке уже пару недель, где те, что для нот, Минхён сразу уже и не вспомнит. Но если поискать, то, возможно, найдутся, точно так же давно не используемые и будто незнакомые даже. Авторство песен, что всегда являлось его любимым хобби и даже рассматривалось как вариант того, с чем можно связать жизнь, уже не приносит былого удовольствия. Сначала просто не было времени, затем, поначалу совсем незаметно, начала уходить связь с музыкой, и в один момент Минхён просто понял, что он больше не может. Главный источник новых песен в их группе был безвозвратно утерян. Остаётся, конечно, надежда на Джено, Джисона и Чэнлэ, песни которых с каждой попыткой выходят всё лучше и лучше, остальные тоже постепенно начинают принимать участие, но всё же. Минхён теперь может только играть старое, то, что отпечаталось в памяти навечно, но уже не вкладывая в это душу так, как было раньше. Донхёк звонит в полночь, почти ровно, может, всего на пару минут позже. Примерно через полчаса после того, как Минхён засыпает прямо на учебнике математики, так и не сумев решить ненавистную задачу. — Привет, — голос у него слишком бодрый как для полуночи, в отличие от сонного хрипа Минхёна. — Разбудил? — Да, но я даже благодарен. Ещё с математикой не закончил. — В полночь? Хватит, хён, математика подождёт. — А поступление — нет. Донхёк набирает в лёгкие побольше воздуха, его вдох Минхёну прекрасно слышен, чтобы, видимо, разразиться очередной возмущённой тирадой, но не делает этого. — Если я сейчас что-нибудь скажу, то ты меня убьёшь, да? Я не буду. Только, пожалуйста, отдыхай. — Волнуешься? — усмехается Минхён. — Ещё чего, — Донхёк усмехается в ответ. — Прекрасно знаешь, что да. Они молчат несколько минут. Минхён рисует сначала на полях тетради, потом поверх чертежа кривоватые солнышко в излюбленной манере. Потому что Донхёк — солнце, которое светит даже сейчас, ночью, распространяя свой свет на одного-единственного человека. Донхёк солнце для Минхёна. — Может, споём? — предлагает Донхёк. Молчать с ним на удивление комфортно, но петь — ещё комфортнее. В такие моменты Минхён всегда вспоминает, как они начинали свой путь в музыке, как пели вместе, пока он играл на гитаре. — Выбирай. Донхёк отдаёт предпочтение популярной рождественской песенке, и его звонкий голос — как отсылка к колокольчикам, одному из обязательных атрибутов. Минхён улыбается и начинает подпевать тихо-тихо. На то, что ещё осень, обоим совершенно плевать. Это успокаивает и одновременно вдохновляет. Мозг просыпается, обостряется слух, кончики пальцев покалывает в желании прикоснуться к инструменту. Словно Минхён снова попадает в свою стихию, знакомую и родную, ту, что ему в разы ближе математики. — Тебе лучше? — интересуется Донхёк, едва звучит последняя нота. — Да, я… — Минхён не знает, как выразить всё то, что бурлит лавой и взрывается фейерверками внутри него. — Спасибо, Донхёк. Ты лучший, самый лучший мой друг, знаешь же? — Знаю, — из голоса Донхёка резко, будто по щелчку переключателя, пропадает всё веселье, но Минхён, окрылённый вспыхнувшим вдохновением, этого даже не замечает. — Добрых снов, хён. — Добрых, Донхёкки. В эту ночь Минхён впервые за долгое время открывает свою тетрадь с лирикой. И в эту же ночь Донхёк далеко не впервые сбивает костяшки пальцев о стену, вымещая таким образом всю накопившуюся внутри него злость и отчаяние. Кажется, что боль в руках отвлечёт от той боли, что ощущается гораздо сильнее, чем физическая, но безуспешно. Донхёк просто устал от того, что у него нет шансов.

***

Джемин даже удивляется, когда по приходу домой слышит только тишину. Но удивление проходит так же быстро, как появляется, когда он понимает причину: мама дома одна. Она готовит под негромкую музыку, и Джемин предварительно стучит в дверной косяк, чтобы избежать эффекта неожиданности. — Привет, мам. Она улыбается, и эта улыбка на её уставшем лице выглядит по-особенносу прекрасной из-за того, что Джемин в последнее время видит её слишком редко. — Привет. Устал, наверное? Репетиции нет сегодня? — Не устал, репетиции нет. А отец… — Не придёт ночевать. Джемин думает, что, возможно, его бы расстроила эта новость, будь у них нормальная полноценная семья. Сейчас же он не может сдержать улыбки. Он любит отца, но прекрасно помнит, кто стал инициатором того, что всё пошло по наклонной. И думает, что неплохо было бы находиться от него на расстоянии. — Поэтому сегодня у нас пир на двоих. Приготовлю всё твоё любимое. Можешь позвать Джено, если хочешь, ему я всегда рада. Тому, насколько старательно Джемин подготавливает почву, когда есть возможность, можно позавидовать. Мама всё ещё не знает, что их с Джено отношения пересекли границу дружбы, но обожает его почти как родного, и Джемин всё больше верит в то, что против она не будет. Друзья уже поддержали их обоих, и это, несомненно, придаёт сил и вселяет надежду. — Правда можно? Подожди, сейчас наберу ему. Гудок. Второй, третий. И так ещё несколько, пока вызов не срывают. Джемин хмурится. Джено никогда, никогда не срывает его звонки без повода. Что-то случилось? Через пару минут приходит сообщение. Джено пишет, что в ближайшие пару часов не сможет говорить — немного занят. Вечер кажется Джемину слегка испорченным, но, по крайней мере, у него есть мама, они наедятся вкусной еды, поговорят по душам, а потом Джемин будет играть на фортепиано её любимых композиторов. «Люблю тебя», — пишет он. Затем стирает. Буквы не смогут это передать, хотя Джено и знает. В итоге Джемин отправляет только: «Ты упускаешь великолепный шанс поесть лучшие блюда моей мамы». Джено отвечает ему грустным смайликом, и Джемин, не сдержавшись, смеётся. «Я оставлю тебе что-нибудь». «Оставь себя». Джемин только закатывает глаза. Джено будто и не изменился с того времени, когда пытался завоевать его внимание странноватым шуточками и подкатами. Но если ему нравится, то почему нет?

***

«Желаю хорошо провести время», — печатает Джено. Он как раз стоит на той остановке, где совсем недавно был вместе с Ютой, и ждёт последнего. Естественно, Джено позвонил. Юта, усмехнувшись, сказал, что не сомневался, чем вызвал только раздражённое фырканье у младшего. Юта снова в чёрном, снова улыбается и снова притягивает к себе мощной аурой. Джено даже почти не жалеет. — Умный мальчик, — они идут пешком по пустынной улице, освещаемые работающими через один-два уличными фонарями. Юта курит, и Джено не может выбросить из головы вопрос о том, почему его зубы настолько белые. — В общем-то, из всех способов заработать деньги я готов предложить тебе только самый, так сказать, легальный. Есть и другие, но это не ко мне. Поговоришь с ребятами, посмотришь. Когда Юта открывает дверь в квартиру на пятом этаже неприметного кажущегося мрачноватым дома, Джено думает, что он попал в другой мир. Во-первых, потому, что первыми ему на глаза попадаются целующиеся парень и девушка. Не то чтобы Джено не видел целующихся людей, но эти определённо выглядят так, что смотреть на них кажется чем-то постыдным, и Джено отводит взгляд. — Опять эта сладкая парочка, — бормочет Юта. — Эй, соситесь где-нибудь в другом месте, я сейчас блевану! На его призыв ожидаемо не обращают внимания. — Окей, бесполезно. Ну, пошли, покажем тебя Ёнхо. Во-вторых, освещение. Во всей квартире оно какое-то странное, отсвечивающее сине-сиреневыми оттенками, отчего всё происходящее кажется иллюзией. — У нас есть нормальный свет, — усмехается Юта, правильно истолковав нахмуренное выражение лица Джено. — Просто Тэиль очень любит это всё, как в клубе, все дела. Странный малый, но забавный, тебе понравится. В-третьих, здесь, кажется, нет ни одного адекватного человека. Джено знакомится с Тэном, который, улыбаясь, говорит обращаться к нему, если появятся лишние деньги и захочется расслабиться, и обещает большой выбор. Джено его совершенно не понимает. — Владелец борделя, — милостиво объясняет Юта. — Неплохое место, я забегал пару раз. Джено знакомится с Тэёном, который, как просветил всё тот же Юта, связан с наркобизнесом, правда, издалека — Тэён сидит на коленях у какого-то парня и, откинув голову назад, смеётся. Трудно поверить даже в то, что это миниатюрное светловолосое создание вообще сможет назвать хоть одно наркотическое вещество, но и Тэн как-то не тянул на того, кем являлся. — Их лучше не отвлекать, Тэён этого не любит. Джено хочется сбежать, но он почему-то идёт дальше, пробираясь вглубь огромной гостиной, под завязку набитой людьми. Кто-то пьян, кто-то накурен, кто-то странно дрыгается под негромкую музыку, и ни один не походит на человека, с которым Джено бы стал общаться. — Делаю лучшие татуировки в этом городе, — Джено хлопают по спине с такой силой, что он едва не сгибается пополам, и счастливо улыбаются. Новый практически знакомый выше его, наверное, на целую голову. — Юкхэй, он тут самый безобидный, — знакомит Юта. — Его, наверное, даже и в тюрягу не за что отправить. В глазах Джено это прибавляет Юкхэю очков двести. — Где этот выродок… — Юта тащит Джено всё дальше и дальше, гостиная, как и время, что они провели в знакомствах и поисках, кажется бесконечной. — Нашёл! Ёнхо, которого Джено, поражаясь собственной явно не в нормальном режиме работающей фантазии, уже успел представить восседающим на кожаном диване в шубе и с несколькими пышногрудыми красотками вокруг, оказывается на деле простым парнем в клетчатой рубашке, мирно посапывающим в кресле. В такой обстановке он шокирует Джено гораздо больше, чем все остальные. Он что, нормальный? — Эй, Ёнхо! Просыпайся, у нас новый завоз. Парень просыпается резко, его взгляд даже не кажется сонным. Наоборот — пробирает до костей и заставляет подрагивать. — Мелковат, — тянет Ёнхо, пройдясь по Джено взглядом-лазером. Убежать хочется в разы сильнее. — Нормальный, — отбивает подачу Юта. — В твою шайку воров самое то. — Воров? — глупо переспрашивает Джено. — Извини, всё, что можем предложить, — пожимает плечами Юта. — Можем же? В глаза посмотри, он же отчаялся, Ёнхо. Нам только такие и нужны. Ёнхо молчит, снова смотрит, и Джено чувствует себя экспонатом на выставке. Ощущение, честно говоря, не самое приятное. — Так сильно хочешь подзаработать? Джено кивает чисто по инерции. Он просто думает о Джемине. — Тогда слушай.