Тихо жил, незаметно умер

В моём теле болело до невозможности всё, пока я не попытался поднять голову, тогда-то я понял, что это было еще фигнёй. Башка у меня не болела так, даже когда я получил сотрясение, упав с велика в детстве. Сотрясение уж точно было тоже полнейшей фигнёй по сравнению с тем, что сейчас со мной происходило, хотя из очевидного — только то, что мои руки были обездвижены за спиной, и память абсолютно отказывалась объяснять, каким образом и где я оказался. «Как? Как же нужно было бухать?» — не переставал поражаться я, но что-то мерзкое подсказывало, что всё не так просто. Кажется, лицо так долго находилось на этой плитке, что уже начало менять форму. Я подвигал челюстью, с ужасом ощущая всю боль, которая полагалась верхней части организма. Вокруг была такая тьма, что я почти решил, будто вместе с памятью лишился и зрения, а если бы не звуки, издаваемые мною самими, поверил бы и в новоприобретённую глухоту. Поднявшись с неимоверным трудом, я стал слепо тыкаться в стены, пока не нашарил коленкой выключатель. Боль пронзила голову, и я тут же зажмурился. Это была до того интенсивная палитра ощущений… Я почти пожалел, что действительно не ослеп. К тому же, окружение из плитки, деревянных стен и унитаза с раковиной подсказывало, что дела мои ещё хуже, чем я только мог представить. Тело сползло на пол, в ушах зашумело. Кричать я не решился, да и не очень-то хотелось. Тебе плохо, Вэйлон? Тут-то меня и накрыло самое страшное похмелье в истории. Не только моей истории, возможно, в истории человечества вообще. Я попытался понять, на каком моменте сознание покинуло меня, и тут всё понеслось как обратной перемотке. Машина, багажник вонючий и душный, кажется, меня тошнило внутри, но что раньше? Подсобка, санные швабры и моющие средства, кажется… в клубе? А где ещё? Начало весенних каникул, само собой разумеется, я тут не первый раз, но сам в месте для персонала не оказался бы. Нахрена? Да, тут-то всё и случилось, когда я полностью потерял контроль над реальностью. Я хотя бы сопротивлялся? Судя по боли в теле, я противился своему похищению, словно воин. Хотя с меня станется, если тот, кто это сделал, просто избил меня ногами, уже притащив сюда. Лицо, смазанное как в тумане, ни одной знакомой черты, форменная одежда для персонала, там такую все носят, и никогда, во веки не вспомнить, кто именно… Никто не запоминает персонал в клубах! Не вспомню, не вспомню никогда… А надо ли? Ладно, попробуем дальше: смазанные пьяные рожи, разноцветные огни, и хотя бы пятьдесят процентов окружающих я помню в лицо, потому что все они — из моего колледжа, это уже хорошо, и барная стойка… Ага, тут-то и была загвоздка «Свежайший Гиннесс с клофелином для Вэйлона Парка». Выпил где-то полпинты, но этого было более чем достаточно, чтобы потерять сознание. Здесь и была точка отсчёта. Нет, в этом не было моей вины, меня опоили. Не знаю, насколько хорошо пиво, клофелин и хлороформ сочетались в организме, как много было в них витаминов и питательных веществ, но физические ощущения подсказывали, что это был не самый удачный ужин в моей жизни. Нужно двигаться дальше, пока память была на моей стороне и… очередь перед клубом, кучи пьяных студентов уже на входе, хорошо, ещё раньше. Я зашёл на кафедру, отнёс правки по диплому, пока все не разъехались в отпуска, был у себя в квартире. Кухня, Майлз, мои грязные кружки, сэндвичи с тунцом… Чёрт, всё не то! Ещё раньше… Кто это, черт возьми, мог быть? В пятницу в конце рабочего дня вызвали в фирму, у офис-менеджера полетело ПО, жуткая жара, секретарь предлагает кофе, смеюсь. Я за компьютером. Мужчина, высокий и мускулистый, фирменный комбинезон, как и у всех этих ребят, которые чинят навернувшиеся кондиционеры, я ещё подумал, что, наверное, сложно подобрать одежду, когда ты такого роста. Я, в принципе, тоже чинил кое-что, но комбинезона у меня, конечно же, не было — одно из немногих преимуществ высшего образования и… Тут меня снова стало накрывать и мутить, так, что лучше бы черти разорвали. Я зажмурился, повалившись на бок. Тебе плохо, Вэйлон? Почти вспомнил, что видел это лицо уже… Там. Снова подсобка. Это был он. Я пропал. Тихо и незаметно. Отвратительный мерзкий скрип и тошнотворно знакомый запах парфюма. — Тебе плохо? — меня шлёпнули по щеке. — Тебе плохо, Вэйлон? Тошнотворно. Тошнотворно. Ну и какой чернорабочий, по вашему, душится на службу как на свидание? В знойной офисной комнате воняет моим потом и его одеколоном. Я пялюсь на пыльный искусственный цветок, нервно постукивая ногтём по мышке. Капля пота стекает по виску. Тошнотворно. И меня рвёт на чёртову плитку. Внутри всё скручивает в узел, так что вся одежда мокрая насквозь, с меня капает на пол и никак не перестаёт рвать, хотя от всего произошедшего я обезвожен уже часов пять кряду. Это был он! Этот самый с кондиционером, и официант в клубе в подсобке. И это только то, что я помню! А может быть ещё черт пойми кто, хрен разбери где!!! Он один? Меня накрывает такая паранойя, что всё тело содрогается как на электрическом стуле. Может, он уже три года травит мой кофе в каком-нибудь занюханном Старбаксе и кидает жуков в салат в кафетерии колледжа! Да может быть вообще всё что угодно!!! И теперь я бы с удовольствием закричал что есть мочи, если бы рот не был занят совсем другим. Человек в рабочей одежде… Надушенный до того тошнотворно, что мои внутренности прыгают по плитке в слизи. Чёрт, успокойся, Вэйлон, ты себя накрутил… — Ох, милая. Всё хорошо, скоро тебе станет лучше, дорогая. — я чувствую его руку у себя на спине, и неожиданно для себя всхлипываю, рухнув рядом со своей блевотиной. Он насильно вливает в меня стакан воды, запрокинув голову. Стакан, который мог бы послужить отличным оружием, не будь мои руки связаны за спиной. Я кашляю, захлёбываясь. Здоровенный амбал, мне не потянуть, будь я даже мастером спорта. Он выше головы на три, а я, увы, за последние пять лет не поднял ничего тяжелее пакета с продуктами из волмарта. — Вот и всё. — волосы лоснятся на свету, а из створок над потолком с шумом хлынула божественная прохлада, беспокоя пару прядей на его голове.  — Можете звонить нам в любое время, и я починю кондиционер у вас дома, к примеру, просто скажите: «Эдди Глускин». — его глаза улыбаются мне, а рот некрасиво скалится. Я ухмыляюсь, сувенирная собачка на мониторе начинает бешено кивать головой, будто бы в подтверждение его словам. — Эдди Глускин — кондиционерный волшебник, я запомню. — говорю, будто совсем без сарказма. Словно произнесёшь это идиотское имя, и он материализуется сам собой, как в сказках. А потом этот тип оставляет визитку на столе офис-менеджера, на которую я даже краем глаза не взглянул. А теперь молю всех богов, чтобы она оказалась в пластиковом пакете полицейских вместе со всеми отпечатками пальцев, хотя, скорее всего, уже давно похоронена под кучами мусора, где-нибудь на свалке. Он один? Есть ли другие? — Что тебе нужно? — выдавливаю. — Где я? — Ничего, кроме твоей любви, милая. — пропел он, — А это — твой новый дом, но… — он вскинул палец, — …но не расстраивайся раньше времени! Небольшой косметический ремонт, пару безделушек, и тут будет лучше, чем в пятизвёздочном отеле, клянусь. Я в удручении посмотрел на собственную блевотину и туалетную плитку, окружавшую нас. Как вести переговоры? Что первым делом стоит предпринять? — Никому никогда не скажу кто ты, где живешь и как выглядишь! — слова сами полились из меня, — не вспомню ни единой детали, ни за что и никогда! Только отпусти, умоляю тебя, я всё что угодно сделаю. У моих родителей есть деньги! Сколько тебе нужно? Миллион? Два миллиона? Я найду сколько угодно, просто назови цифру. Он улыбался, глядя на меня, как на ребёнка. Ёбнутый мудак. — Пожалуйста… — кажется, я ещё никогда не звучал так жалко. Собственный голос казался чужим лепетанием в ночном фильме по телевизору. Уже не тихий и незаметный. Жалкий и убогий. — Милая, мне не нужны твои деньги. Я могу сам обеспечить наше будущее. — мягкий полуприщур. Обеспечить. Будущее. Да, кое-что он уже отлично обеспечил… Стоит признаться, если бы я знал алгоритм действий на случай похищения каким-нибудь маньяком, как, к примеру, правила поведения при пожаре или первой медицинской помощи, то непременно воспользовался бы им. Но в моей памяти такого не обнаружилось, как и подсказки самого смысла или причины моего похищения. Я, ведь, знаете ли, был максимально отдалён от образа двенадцатилетней нимфетки в школьном сарафане, какие обычно и бывают жертвами таких вот преступлений, как бы это ни было прискорбно. Тут же я понял, что ничего удачного для меня тут нет: никто не похищает взрослых мужчин для изнасилования. Меня пустят на органы, а потом расчленят и растворят в кислоте. Или, может, скормят свиньям. Да, так всё и будет. — Ты один? — Что? — непонимающе щурится он. Играет дебила. Играет со мной. Или и вправду дебил? — Ты действовал один? У тебя есть сообщники? Кто-нибудь ещё знает о похищении? Собираешься меня продать кому-нибудь? — тут же осенило меня, и на последнем слове голос сорвался. — Милая, я привёз тебя сюда, чтобы обустроить наш семейный уголок. — сказал он так, будто нет ничего очевиднее на свете, чем его слова. Будто бы то что он говорит, проходил в первом классе каждый идиот. — Нам с тобой не нужен никто, и нам не помешают, потому что никто не знает, что ты здесь. Никто. Не знает. Что. Ты. Здесь. — …Я обо всём позаботился, тебе не о чем волноваться. Лжет! Или нет? Или он действительно обо всем позаботился? Звучит даже чересчур горько. И похоже на правду. Позаботился… Ха! Да, пятница — самый удобный день для похищения. Пятница перед праздниками… Изнасилует. Он меня изнасилует. — Слушай, я несовершеннолетний, — вскинул брови я, — мне всего двадцать! Это, знаешь… Отягчающее обстоятельство, вот! — выкрикнул первое пришедшее в голову, хотя не был даже уверен в том, что так оно и называется. — Ох, вы, девушки, так любите врать про возраст. — отмахнулся Похититель, и это ввело меня в ступор. — Я знаю, что тебе двадцать пять. — доверительно шепнул он, изобразив жест вечного молчания. И это определённо не единственное, что он обо мне знает. Видел мои документы… — Хочешь, избей меня? Сними видео? — я резко выпрямился, не теряя надежды. — Всё что угодно, хочешь секса? Я сделаю всё, что ты попросишь, только отпусти меня! Умоляю! — Никакого секса до свадьбы. — хохотнул он со слабоумным выражением лица, и я не поверил ему ни на секунду. Впоследствии мне необъяснимо сложно было смириться с тем, что такая нелепая персона, как Эдди Глускин, может являться моим похитителем. Представлять такого идиота, как Эдди, в реальной жизни было либо невыносимо неловко, либо просто смешно. И это имя… — Глускин — это действительно твоя фамилия? — Конечно. Но я не настаиваю, если ты захочешь оставить свою. — я не понял, к чему он клонит, но ещё сложнее было понять, какой идиот будет раскрывать жертве своё настоящее имя, так что и это я тоже не принял за чистую монету, хотя мог бы знать наверняка, если бы удосужился тогда глянуть на эту чертову визитку! Неужели мои дела настолько плохи, что нет ни единого шанса на спасение? Какой-нибудь прохожий, услышавший крики ночью на улице, случайно запомнивший машину?.. — Меня же будут искать, — я не сдавался, хотя и из последних сил, — устроят тебе допрос пристрастием, и выйдут на этот подвал. Давай просто будем благоразумны, — я попытался приблизиться к нему, обеспечивая прямой зрительный контакт, — обсудим всё как взрослые люди. Давай? Его лицо было довольным до невероятия. Будто бы подобную речь он и мечтал услышать всю свою жизнь. Будто только ради этого и приволок меня сюда. Он провел своей лопатообразной ладонью по моей щеке и сказал: — Конечно, милая. Нас ждёт удивительное будущее вместе, вот увидишь. Он что, глухой? Я даже захотел припугнуть его Майлзом, хотя и сам толком не верил, что тот обнаружит моё отсутствие. Этот диалог напоминал разговор на разных языках, и это даже в лучшем случае. Я вдруг так отчаялся, что даже не знал, что сказать, а ведь говорить что-то было смертельно необходимо.  — Я так рад что мы наконец вместе. — произнёс Глускин после значащей что-то только для него паузы, поцеловал мой потный лоб и поднялся на ноги. — А теперь поспи, тебе нужно набираться сил. — он ловко освободил меня от пут, а я даже не смог нормально встать, запутавшись в собственных ногах. — Пожалуйста… — из последних сил вырвалось из меня, когда он закрывал меня с отвратительным скрипом, продолжающимся и после, и после, и после… — УБЛЮДОК! ЧЕРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ, ТВАРЬ! — завопил я, кинувшись вслед за ним, как всегда, слишком поздно. Я в ярости разбивал свое тело, разучившееся в тот момент чувствовать, о закрывшуюся секундой ранее дверь, проверяя её прочность каждой клеточкой своей кожи, разгоняясь и отталкиваясь от пола так, будто хочу научиться летать или расшибиться в лепёшку, и это мне практически удалось. Не знаю, как долго я вопил проклятья, травмируя себя о эту непробиваемую конструкцию, потому что время приобрело весьма враждебную форму. Иными словами, я перестал ощущать его течение вообще, зато вскоре начал снова чувствовать собственное тело и это мне не понравилось. Позаботился. Да, у него наверняка все продуманно до мельчайших деталей, включая узоры на этой плитке, и мою диету из отрубей и сточной воды! У таких ведь всегда всё продуманно! Черт, видел я пару таких скверных фильмов про этих парней в черных фургонах из жанра «Вас подвезти?» — «Нет, не стоит» — «Да, что вы садитесь» — «Да, право, же не нужно», и ломом по башке, и вот она моя голубая плитка в цветочек, с которой потом смоют мои останки из садового шланга. И только тогда до меня и дошла вся идиотичность моего положения. Меня ведь никто никогда не найдёт! Когда обнаружится моя пропажа, будет уже настолько поздно, что полицейские даже не смогут определить, с чего всё началось и когда меня видели последний раз… А ублюдок был осмотрителен. Или же ему просто повезло? Повезло, потому что я, идиот, сам организовал себе все условия жизни отшельника, которого невозможно найти. Отшельника, который сгниёт в этом вонючем подвале. Это насколько же тихо и незаметно нужно было жить, чтобы загнать себя в такой пиздец? Я представил свое теоретическое надгробие. «Вэйлон Парк. 1992 -2018 тихо жил, незаметно умер Клинически тихий и незаметный идиот.» И все же у меня оставалась пара необыгранных козырей — мой похититель был совершенно безумен, и, скорее всего, не очень умён. Одно, очевидно, являлось следствием другого, но думать об этом я пока не хотел. А Эдди, судя по всему, был уверен в том, что я его девушка, невеста, или чёрт ещё знает кто. Перед моими глазами представала одна и та же картина — объявление о моей пропаже на тонком листке на столбах и подъездах. Фотография напечатана так, что мне на ней лет сорок, не меньше, да и похож я в лучшем случае на уголовника. Или это просто не я? Жалкий листок отклеивается с первым дождём, мое изображение тонет в луже. Прошло несколько часов сна на холодном полу, пару сеансов фрустрации и всего одно почти сломанное о дверь плечо, прежде чем он вернулся. Я понял, что он несёт большую поклажу ещё перед тем, как открылась дверь. Судя по грохоту, удавалось ему это с трудом. Тут же вскочив в готовности делать хоть что-то, я замер в позиции низкого старта. Заперев нас, он начал выгружать весь принесённый им хлам, загородив пространство перед дверью. На пол перед входом он опустил нагромождённый какой-то херотой поднос и резко двинулся ко мне. Я ринулся в сторону, пытаясь обогнуть траекторию его движений, но он поймал меня за шиворот. В процессе нелепой перепалки, со стороны выглядящей как арест органами правопорядка, я попытался укусить его за предплечье, но он грубо заломил мои руки за спину, и я зашипел от боли, резко втягивая воздух. В нос ударил запах одеколона, моющего средства и спирта. — Подожди с объятьями, дорогая. — проговорил он мне на ухо, вдавливая весом своего тела в пол. Глускин связал меня и поднялся, как ни в чём не бывало. Его отполированные ботинки застучали по плитке, и меня снова чуть не стошнило от одного его вида. Забившись в угол, как животное, и опустив взгляд в пол, я постарался абстрагироваться от его присутствия, но Эдди подошёл ко мне с подносом и продемонстрировал пилюли в прозрачном стаканчике. — Тебе станет лучше, я обещаю. — мягко сказал он, изображая вменяемость заботливого санитара в дурдоме. — Спасибо, мне хватило вчерашнего лечения. — отрезал я, — Не очень-то хочется быть изнасилованным в состоянии овоща! — Какая грубость. — вздохнув, произнёс он. На пол передо мной он поставил поднос — в прозрачной маленькой вазе стояла одинокая фиалка. Стекла у этой шутки не хватило бы даже чтобы вскрыть себе вены. Хотя как знать, как знать… Из прочего были тосты с джемом и маслом, жареное яйцо и всё остальное, что обычно едят на завтрак. Для тюрьмы сервис был претенциозный, но меня это мало волновало, оставаться здесь я не собирался. — И не надейся, что я буду есть твою еду! — громко предупредил я. — Скажи, чего тебе хочется, милая, и я выполню любой твой каприз. — пропел мой непробиваемый похититель. — Ты же понимаешь, что я здесь скоро сдохну? — осведомился я у него с надеждой в голосе. Эдди сделал невозмутимое лицо, а потом мягко улыбнулся. — Милая, не волнуйся, мы с тобой будем жить долго и счастливо. — он сделал паузу, во время которой я мог застонать от негодования. — И умрём в один день! — пролепетал Глускин. — Да! Ты — на электрическом стуле, а я — от счастья! Ковыряния длились просто бесконечно — он мыл пол, возя шваброй вокруг меня, открывал коробки, удивительно долго собирал стол и два шатких стула, стелил скатерть, обустраивал мне спальное место и так далее. Я пялился на отвертку, которую этот кретин оставил на полу, представляя, как вонзил бы её ему в шею. Он приволок всевозможные средства личной гигиены, кроме бритвенных станков, само собой, какие-то женские духи и косметику известных марок. На следующий день мой уголок стилиста дополнился гардеробом с платьями и другими женскими вещами, которые, по мнению Глускина, видимо, были последним писком и должны были прийтись мне по вкусу. В состоянии, мягко выражаясь, культурного шока я наблюдал за тем, как сборка комода завершилась демонстрацией этого шмоточного беспредела. Эдди заметил, что я, судя по всему, так рад, что не могу произнести не слова. Он был прав, я действительно лишился дара речи, но рад, как вы понимаете, не был. В этот момент в моей голове крутились всевозможные исходы событий, один хуже другого. Весь апофеоз его больной фантазии только начал раскрываться, а я уже знал, сколько всего он мог бы позволить себе со мной сотворить, учитывая моё бедственное положение. Так я и молчал двое суток, пока он таскал ко мне в подвал всевозможный хлам, принося и унося нетронутые подносы с завтраками, обедами, ужинами и всем остальным, неизменно связывая меня по рукам, появляясь, и развязывая перед уходом. Судя по разнообразию меню, этот кретин решил, что не ем я только потому, что мне не нравятся блюда, которые он подаёт. Я часами разбивал себя о дверь, мерил шагами свою камеру, и напивался водопроводной воды, взвешивая свои шансы на побег. Нападать на Эдди, учитывая его размеры, хотелось не очень-то сильно, быть усыпленным снотворным в еде — не хотелось совсем. Когда он посетил меня в следующий раз, я уже сверкал всеми цветами радуги от гематом, оставленных мне в процессе моего похищения и бесконечных попыток выбраться отсюда. — Ну и зачем делать с собой такое? — горько произнёс он. — С собой? Это твоя работа, Глускин! Черт тебя подери, какой же ты конченный! — выдохнул я, закатывая глаза. Его взгляд стал пустым, и он посмотрел в никуда, словно человек, осознающий свою непоправимую ошибку. Оглушительно громко тикали принесённые им часы. — Ты всё равно самая красивая на свете. — сказал он, прикоснувшись к моему предплечью. Я дёрнулся всем корпусом, отдаляясь, но всё равно порозовел. Это была совсем не та форма смущения, которую я хотел бы испытывать когда-либо. С видом непутёвого школьника Эдди робко посмотрел на поднос. — Ты опять совсем ничего не съела. — драматично констатировал он. — Да ты что? — скорчил рожу я. — Милая, тебе нужно есть, чтобы поправиться. — сообщил он с таким видом, будто мне лет пять и подобные прописные истины требуют разъяснения. — Тебе нужно выпустить меня, чтобы я поправился! — рявкнул я, и Эдди заметно помрачнел. Какое-то время он смотрел на меня, челюсть напряжённо двигалась, а в мозгу, видимо, происходил небывалый мыслительный процесс. Его лицо стало жестоким, а черты заострились. Отодвинувшись подальше к стене на всякий случай, я затаился, ожидая развязки. — Ты очень расстраиваешь меня, — выдал наконец Похититель сдержанно. Я натянул гримасу, показывающую, что таких расстройств ещё будет пруд пруди. — Но я не буду давить. Просто скажи, что тебе нужно, и я принесу всё, что только пожелаешь. — сказал он с демократичным выражением лица. — Ха! Отлично, жди, — обрадовался я. — Напишу тебе список необходимого! Из ниоткуда образовались ручка и блокнот, который в ручищах Глускина выглядел поистине микроскопическим. Я продиктовал ряд предметов, которые, по моему мнению, могли помочь мне выбраться отсюда, включая компьютер с выходом в сеть, телефон, и прочее. С старательным видом он записал всё, что я ему наговорил, и удалился. Подвох чувствовался даже в воздухе. Разумеется, из того что я расписал, мне удалось получить только не ловящий в этом подземелье не единого канала телевизор, мой бумажник с кредитками, парой долларов и удостоверением личности. Утешением должны были послужить импровизированные подарки моего похитителя, а именно: стопка кассет с музыкой и фильмами, полное собрание сочинений Шекспира, пара новых платьев (ура), ортопедическая подушка, коробка пазла на 5000 (ненавижу пазлы) и здоровенный, как жопа, в которую я влип, букет роз. — Ты рада? — трепетно произнёс Глускин, презентовав все обновки моей одиночной камеры. — До усрачки. — вздёрнул брови я, пародируя его сладкую интонацию. — Я принёс твой телефон, — Эдди вытащил из кармана мой старый смартфон, по которому, видимо, когда-то ранее пронеслась фура, — к сожалению, пришлось вытащить из него аккумулятор… — с виноватым видом добавил он. Мне так страстно захотелось огреть его чем-нибудь тяжёлым, что в глазах потемнело от ярости. — Так на какой хрен он нужен мне без аккумулятора! — проревел я, запустив телефоном в стену со всей силы. Тут то на меня и навалился весь груз безысходности положения. Глускин был сахарен до скрипа зубов, мил до опизденения, спровоцировать его на грубость было практически невозможно. При этом каждая тонкая ниточка, связывающая меня с внешним миром, была настолько же безжалостно перерезана им, насколько ласковым был он, приходя сюда, пока я всё глубже убеждался в том, что любая улика, которая могла бы послужить ключом к моему освобождению, была так же скрупулёзно уничтожена. От предыдущей жизни у меня остались лишь бесполезный бумажник и жалкий раздолбанный телефон. Сидя на полу, я пялился вглубь шкафа, пестрящего предназначенными мне платьями, пока в глазах не начало плыть. Органы чувств отказали, и я провалился. Безволие раздирало изнутри, хуже вчерашней головной боли, и в исступлении я сполз на пол. — Милая, не плачь… — испугался Глускин, как будто естественнее моего поведения могло быть ещё хоть что-то на свете. — Ты, наверное, не помнишь, но мы уже встречались раньше. — помешано прошептал он, пытаясь заглянуть мне в глаза. И тогда Эдди рассказал, что ещё до того, как решил похитить, увидел меня в кафе в центре города. Это было полгода назад, а я даже вспомнить не могу, что делал в тот день — сидеть в кофейне с ноутбуком я мог в любой другой из трёхсот шестидесяти четырех дней в году, но по какой-то причине именно тогда начался отсчёт моей новой жизни. Потому что, как поведал мне Эдди, он тогда-то и понял, что я — «Та самая», и чуть сума не сошёл, наблюдая за мной ещё пол дня, пока я там торчал, не подозревая ни о чём на свете. Так он и тягал меня, нелепо поглаживая по плечу, пытаясь отвлечь и насилуя своими идиотскими историями. А я молчал, не произнося ни слова. В голове будто сошлись все существующие кусочки мозаики, показывая истинную картину положения дел. Он до того тщательно подбирал картонные декорации своему выдуманному миру, обустраивая мою импровизированную темницу, что мне самому начинало казаться, что я и являюсь его неотъемлемой частью. Что единственным выходом и смыслом жить дальше будет только играть по этим простым правилам, в эту гнусную и отвратительно пошлую игру больного воображения. Игру, финал которой не был известен даже Эдди.

***

Глускин двигался осторожно, словно нёс что-то хрустальное. На подносе колыхалась, пытаясь погаснуть каждую секунду, скудная свечка. — Паэлья. Твоя любимая, дарлинг. — провозгласил Похититель, водрузив на стол поднос, сервированный на две персоны. — Издеваешься, — лениво произнёс я. — я эту фигню впервые в жизни вижу. Расставив всё по правилам этикета, он постелил салфетку себе на колени и уселся напротив меня, фантазируя романтический ужин при свечах. Я плюхнулся на свой матрас, чтобы не подыгрывать его гнусным мечтам и зацепил на пробу его стряпни пластмассовой вилкой.  — Пересолено. — констатировал, поставив тарелку рядом с ним. Вытер тканевой салфеткой губы и кинул её в еду. На самом деле, есть хотелось адски. — Мама всегда говорила мне: «Найди девушку, Эдди, приготовь ей паэлью по моему рецепту, и тогда, клянусь, она будет твоей навек!» — продекламировал он нараспев. — Как славно, что я наконец нашёл тебя. — добавил до того чувственно, что мне показалось, вот-вот пустит слезу. — Я не девушка. — отрезал я. — Мы даже не встречаемся. — добавил, — Даже не знакомы. — Ах, дарлинг, ну разве это не прекрасно, сколько всего нового нам предстоит друг о друге узнать! — все заливался он, поглощая свой ужин. — О, я просто сгораю от нетерпения! — злобно произнёс я. — Я тоже! — восторженно выпучил глаза Эдди. — Это сарказм, кретин. Нечего мне о тебе знать… И так всё ясно! Глускин молчит в замешательстве несколько секунд, после чего я решаю продолжить нашу беседу. — Мамочка баловала тебя, как могла, и, вероятно, часто роняла в детстве головой вниз, — я опустился на стул перед ним, пока он скромно прятал от меня взгляд, продолжая ужинать. — Ты закончил какой-то ПТУ, техникум или курсы, или черт ещё знает что, где тебя научили чинить кондиционеры, и строить вот такие вот классные подвалы с непробиваемыми дверьми. Ах да, забыл главное — ещё кто-то явно надругался над тобой в детстве, и явно не один раз, и, возможно, во всяких позах. — монотонно проговорил я, играясь со свечкой.  — Кто это был, Эдди? — я попытался заглянуть ему в лицо, привстав с места. Мне уже было всё равно: избей он меня до полусмерти или замори голодом. Сейчас Глускин выглядел до того безопасным, что сложно было представить, как он душит меня хлороформом в кладовке клуба. — Расскажи мне, я же хочу узнать тебя получше, да? Школьный учитель английского? Священник в вашей церкви? Тренер по физкультуре? — повысил голос я. Эдди аккуратно положил вилку на край тарелки и опустил руки на колени. Меня дернуло, и пламя свечи колыхнулось. — Или просто левый мужик на улице засунул тебя в вонючий багажник своего авто, связав по рукам и ногам, как это сделал ты со мной, а? — меня начало нести так быстро, что я даже не заметил, как Глускина начинает потряхивать. — Или мамочкин ухажёр тебя растлил? Скажи, а, может быть, твой папаша трогал тебя в разных местах? Эдди резко вскочил, едва не перевернув шаткий стол, за который я успел ухватиться пальцами. — Милая, перестань говорить глупости! — выпалил он без тени привычной улыбки. Кажется, я ковырнул, то к чему и на километр приближаться не стоило. Вот и славно. Пусть побесится, ему не помешает такая терапия. — Ага, значит в точку! Твой папочка делал с тобой грязные вещи, и теперь ты пытаешься отыграться на мне! — быстро прокричал я, поднимаясь. — Вот только я тут не при чём!!! — Перестань так со мной разговаривать! — он опасно двинулся на меня, и я успел усомниться в перспективности этого предприятия, но язык нёсся впереди мозгов. — И далеко ходить не пришлось, ну и сколько же тебе было? — я маневрировал вокруг стола, пока Эдди, пытаясь схватить меня за руку, скрежетал зубами от ненависти. — Замолчи! — провопил он не своим голосом. И я ринулся к двери, в очередной бездарный раз пытаясь пробить уже травмированным плечом её дубовую мощь, и, кажется, в этот раз что-то наконец треснуло с той стороны. Не знаю, была ли это сама дверь, стена в которую она впаяна, моя чертова рука или ещё что, потому что в ту же секунду Эдди повалился на меня, пытаясь заткнуть рот, пока мои руки метались по его поясу и карманам в поисках ключей. Глускин вдавливал меня в пол, а я извивался изо всех сил, продолжая орать: «Лет одиннадцать, двенадцать? Ему нравились все мальчики в таком возрасте или только его любимый сынок? Он бил тебя, или ты всё делал сам?» Я вопил ещё громче, изо всех сил дергая ключи на крючке в его внутреннем кармане. Жилетка рвалась, но заветное никак не оказывалось у меня.  — Приходил ночью в комнату с бутылкой виски или звал тебя посидеть у себя на коленках в гостиной?.. — его пальцы впивались мне в рот, и я грыз их, с трудом выталкивая из себя слова: — …когда мамочки не было… дома?.. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — Эдди рычал от гнева. Схватив за плечи, он несколько раз приложил меня затылком об пол, но и этого было недостаточно. Его глаза горели яростью и сверкали слезами, а я чувствовал себя большим молодцом, дергая свой заветный ключ из последних сил. — Наказывал за плохие отметки, кончая тебе на лицо? — он накрыл ладонями моё горло, и из последних сил я прохрипел, стараясь улыбнуться: — Ты делал это своим маленьким грязным ртом, да, Эдди? И не подумайте, моральный урод в этой комнате был только один, и это не я. А молодцом я оказался потому, что в потной ладони сжимал золотой ключик к своей свободе. Руки и предплечья Глускина давили на адамово яблоко, и он неистово тряс мою несчастную шею, видимо, пытаясь выдернуть её из позвоночника. — Заткнись, тупая сука!!! Ты не смеешь… Он душил меня где-то вечность, но я уже сказал всё, что хотел. И очень зря, потому что перед тем, как потерять сознание, я услышал, как металл звонко ударился о кафель, выскользнув из моей руки. «Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись!» Правоохранительные органы заняты поиском студента университета Беркли — Вейлона Парка. Последний раз молодого человека видели восьмого апреля в студенческом городке. Мистер Вэйлон Парк, уже почти закончивший с отличием отделение инженерного программирования, но всё ещё недостаточно умный, чтобы перехитрить такого нелепого похитителя, как Эдди Глускин. Черт… Холодный воздух ворвался в лёгкие через какое-то время, возвращая меня в реальность подвала. И какой же я идиот… Мог бы сейчас бегать на воле, если бы не был таким болтливым придурком! Тупая голова весила тонну, а Глускин склонился надо мной с крайне озабоченным видом. На лбу пульсировала вена, а ресницы всё ещё были влажными. — Милая, ты меня до смерти перепугала! — он любовно взял моё лицо в руки. — До смерти… — произнёс я.

***

Ну и куда ты пропал? Опять нажрался, как свинья? Когда я пришёл, тебя уже не было, стареешь, чувак. Кстати, я забыл у тебя зонт. Это Майлз. Вэйлон, миленький, это мама. Ты не перезвонил, наверное, мое последнее сообщение где-то затерялось. Позвони, когда не будешь так занят, или напиши, как у тебя дела. Три дня прошло, можно вызывать копов? Аха-ха-ха! Слушай, если ты кого-то там подцепил и молчишь, я убью тебя, честное слово. Перезвони, сученыш. Слушай, Парк, ты там чё обиделся? Если из-за того, что я сказал про твою работу, то я просто шутил, окей? Не игнорируй меня, это глупо. Дай знать, как послушаешь это, не то я не знаю, что я с тобой сделаю. Вэйлон! Это твоя мама, если ты ещё помнишь о моем существовании. Скажи, ждать ли тебя на праздники? Твой отец хотел встретить тебя на вокзале. Срочно сообщи нам! Окей, дружище, это уже не смешно: твоя мать где-то отрыла мой телефон, говорит, ты уже месяц игнорируешь её сообщения. Ты же собирался навестить их на этих праздниках, чувак? Уж не знаю, что там у тебя происходит, но я еду. Если запасных ключей не будет под камнем, то я вызываю полицию. Майлз.