Как тебя зовут?

Сегодня война грохочет на северо-западе Амегакуре, и взрывы слышны куда отчётливее, чем вчера или несколько дней назад. Запуганные, но не потерявшие тягу болтать кумушки твердили вполголоса, что сейчас Коноха, откуда были родом очередные захватчики, пыталась взять очень важную высоту. Трупов кругом неё было столько, что получилось бы подняться по ним, как по лестнице, если бы их сложили штабелем, — но до трупов никому не было дела. Стервятники и вороны праздновали очередной сытый день, тёмным роем опускаясь на оставленные поля битв, стоило тусклому солнечному сиянию угаснуть совсем, а выжившим ниндзя — разойтись по лагерям на короткий отдых. Сегодня небо Амегакуре плачет ещё отчаяннее, чем раньше. Сквозь небольшое окошко расположенного на отшибе домика хорошо видно укрытую туманом равнину. На стекле остаются, цепляясь одна за другу, длинные дождевые капли. Мальчик, прильнувший лбом к стеклу, не перестаёт напряжённо, ожидающе всматриваться вдаль — но он ничего не видит: ни строений, ни хоть одной живой души. Как будто бы все в этом мире умерли, оставив только его — его одного в пустом и страшном холодном доме. Шум дождя всё усиливается. Мальчик прислоняется лбом к стеклу, вздыхает и медленно, словно бы нехотя, отстраняется. Ему уже давно ясно: Юи не придёт ни сегодня, ни завтра. Скорее всего, она вообще никогда не явится, хотя он и дал ей точный адрес и объяснил, как добраться до его жилища, потому что Юи осторожная, даже пугливая, хоть и любит бравировать. Она не придёт, пока не закончится война. А война, как сейчас готов признать покинутый, напуганный мальчик, наверное, и впрямь будет длиться целую вечность. Прошло уже две с половиной недели с тех пор, как Нагато и Юи встретились в последний раз. Они надеялись, что сумеют собраться вместе ещё раз, совсем скоро, — но война отпугивала обоих от улицы, и они сидели взаперти в своих домах, тоскливо глядя в окна — на пустынную коричневую равнину, орошаемую унылым серым дождём. Война постоянно перемещалась: то она грохотала на севере, то рявкала на юге, то её зловещий шум доносился с запада или с востока. И дети, равно как и мирные жители, равно как и почти все сражающиеся ниндзя, представления не имели, куда битва сдвинется в следующий раз, где она разгорится. Оттого им всем казалось, будто они сидят в плотном удушающем кольце, откуда нет спасения. Дни в Амегакуре почти не отличимы от вечера и ночи: лишь тусклее становится горизонт, лишь больше теней укладывается на землю, да шёпот дождя, не заглушаемый взрывами и стонами боли, становится отчётливее и яснее. Тем не менее, Нагато отлично умеет определять время: хотя бы потому, что у него в комнате есть старые часы, вывезенные матерью из её далёкой родины, о которой она не любит говорить. У Юи часов нет, и мальчик об этом знает: она ему не раз жаловалась, что приходится отсчитывать минуты, полагаясь на свою интуицию. Единственные её часы погибли, когда война загрохотала совсем близко, и вся хижина подпрыгнула, а прибор свалился с гвоздя, на котором висел, ударился о пол и разбился вдребезги. Впрочем, хотя у Нагато и есть часы, ему кажется, что время застыло. Стрелки приближаются к одиннадцати, и в доме слышится слабый шум: это Фусоу и Исе, измученные, с тёмными кругами под глазами и бессильно повисшими натруженными руками, возвращаются из госпиталя. Они устало глядят на своего сына, вздыхают и стараются улыбаться — но мальчик, хоть он и мал, и наивен, всё-таки видит, как много фальши кроется за этой показной бодростью. — Всё наладится, — обещает Исе, стараясь изогнуть губы в улыбке, — сегодня было на трёх раненых меньше, это ведь так, Фусоу? — Разумеется, — старательно подыгрывает та и приглаживает растрёпанные волосы сына. — Война уже совсем скоро прекратится, и мы будем жить спокойно. Не волнуйся, Нагато, и подумай о чём-нибудь хорошем. При маленьком сыне оба они умалчивают, что в госпиталях умерло на двадцать человек больше, чем вчера. Они и сами пытаются не обращать внимания на то, что Ханзо не может эвакуировать мирных жителей, а война неукротимо приближается к их району.

***

Грохот слышен ещё ближе, полы дрожат, и глиняная посуда дребезжит в закрытых шкафиках. Нагато чувствует страх и беспокойство: происходит что-то неправильное, и он уже не верит успокаивающим словам родителей. Фусоу и Исе не пошли сегодня в госпиталь, и мальчик знает, почему, хоть они отчаянно пытаются оградить его от правды. Госпиталя, скорее всего, больше нет: уничтожен, окружён, набит вражескими шиноби, и вражеские ирьенины лечат их, насильно заставляя делать то же самое врачей противника. Фусоу и Исе удалось спрятаться от этой обязанности — но никто не может уверенно сказать, что в доме безопаснее, чем на улице. Всё ближе и ближе раздаются грохот выстрелов, всё гуще становится заволокший просторное поле битвы плотный серый дым. В сражениях проходит день, и порой выстрелы слышатся так близко к забившемуся в угол мальчику и его родителям, осторожно присевшим рядом в попытке утешить, что кажется, будто новая атака нахлынет на трясущийся, будто в ужасе, дом и уничтожит его. С трудом поворачивая одеревеневшую шею, Нагато пытается выглянуть в окно, не вставая с места: стреляют слишком близко от дома Юи, и он беспокоился бы о ней, если бы им не владел стихийный страх, не позволяющий пробиться иным чувствам. Только успокаивающе тёплые родительские ладони на спине помогают ему сохранять самоконтроль. Но вот день сливается с вечером, вечер перетекает в ночь. О том, что уже стало поздно, их троих извещает постепенно затихший гул битвы. Кажется, уставшие ниндзя расходятся по своим лагерям снова, но уже через четыре часа они восполнят свои силы и начнут всё сначала. Им, одушевлённым машинам для убийства, нужно совсем мало времени, чтобы восстановиться. — Кажется, всё тихо, — осмотревшись, Исе поднимается и протягивает руки жене и сыну. — Нам нужно уходить отсюда и перебираться в более безопасное место. Я пойду первым. — Исе… — негромко произносит женщина и тянет мужа за рукав. — Исе, но это рискованно… очень рискованно… — Оставаться здесь будет ещё более рискованным. Пока они спят, у нас есть шанс сбежать. Фусоу делает робкий шаг к настенным шкафчикам и даже берётся за их ручки, словно собираясь отворить, — но Исе, вонзив в неё ледяной взгляд, качает головой, и женщина отстраняется. Темнота, давящая на плечи, и предательский лёгкий скрип половиц — всё, что замечает сейчас Нагато, в ужасе уцепившийся за руку матери и прикусивший до крови губу, чтобы не издать ни звука. — Мы пойдём налегке, — командует Исе, — так будет быстрее. — Но хотя бы немного хлеба… — умоляюще произносит Фусоу и поворачивается к сыну. — Я не для себя прошу: это нужно Нагато. Он совсем ослабнет, если не будет есть. Боль мешается в глазах Исе с отчаянием, и чувства, охватившие его, хорошо заметны даже в приглушённой, скрадывающей движения черноте кругом них. Слабо кивнув, он направляется вдоль коридора, и жена с ребёнком, полумёртвым от ужаса, двигаются следом. Каждый сантиметр пола или стен теперь представляется ребёнку незнакомым, и ему повсюду чудятся опасности. Издалека он принимает старую вазу за голову мародёра и едва ли не вскрикивает, но мать вовремя зажимает ему рот. — Всё хорошо, сынок, всё хорошо, — дрожащим голосом успокаивает она его, пытаясь улыбнуться — только на лице у неё никак не желает проступить уверенность и безмятежность. Она тоже выглядит напуганной, забитой и несчастной, и для Нагато дико видеть любимую мать такой. Держась за стенки, трое пробираются по коридору. Сильный грохот, порыв ветра — и совершенно ясный, пробирающий сердце до дрожи звук. Звук шагов. Чужих, гулких, наглых шагов. Фусоу и Исе снова жмутся к стенам, снова заставляют сына молчать, притискивая ладони к его рту. Чужое присутствие, злое и нежелательное, отчётливо ощущается ими, и они медленно отступают ещё глубже в тень. Ворвавшиеся в дом шиноби начинают копошиться на кухне, и один из них негромко интересуется: — Нашёл, что пожевать? Я не ел вот уже четыре дня! — Три, — поправляет другой, низкий и хриплый, голос. — Какая разница, давай поедим, я не могу больше терпеть, — отмахивается первый шиноби, всё усиленнее гремит посуда. — Хорошо, но, может, здесь ещё что-нибудь найдётся, так что давай продолжим поиски, — слышится негромкое предложение. Исе поворачивает голову. В расширенных глазах его — лишь страх и обеспокоенность. — Давай убираться отсюда, — командует он жене и ребёнку сдавленным полушёпотом. Нагато вздрагивает и крепко цепляется за руку матери. — Мне страшно… — его голос еле пробивается сквозь грохот тарелок и горшков, переворачиваемых весьма усердными ниндзя, что сейчас орудуют на кухне. — Что, если они найдут нас? Фусоу откидывает за плечо длинную алую прядь, и сквозь муку и боль на её лице показывается несчастная, неловкая улыбка. — Всё в порядке, — подбадривает она сына и берёт того за локоть, поднимая над полом, — просто вставай, медленно и тихо… Нагато с трудом выпрямляется. Всё его тело трясётся, и он не может владеть своими мускулами. Длинная, растрёпанная алая чёлка скрывает половину его лица, но даже по лёгкому искривлению его бледных губ видно, как он боится, каких усилий ему стоит малейшее движение. Его тело ему не подчиняется, он с трудом заставляет свои ноги разогнуться, а локти — прижаться к бокам. И всё же мелкая дрожь его служит ему жуткую службу. Нелепо вздрогнув, локоть его впечатывается точно в комод, что притулился возле стены. — Ва… — Тихо! — Фусоу зажимает сыну рот. — Идём, скорее! Крадучись, согнувшись почти пополам, Фусоу, Исе и Нагато движутся прочь от опасного места, и старенькие половицы еле слышно поскрипывают под их весом. Не будь пришлые шиноби так увлечены мародёрством, они обязательно услышали бы подозрительные звуки — но посуда гремит, голодные напарники обмениваются обрывистыми фразочками и не обращают внимания на спасающееся от них семейство. — Мама… — Нагато в ужасе хватается за руку Фусоу. — Мама, ва… — Тише! — …за, — выдыхает Нагато. Осколки причудливым веером раскладываются по полу. Фусоу и Исе замирают, охваченные ужасом: теперь его уже не скроет фальшиво бодрая усмешка. Они не могут оставаться спокойными, ведь ниндзя, возившиеся на кухне, услышали звук, и эти ниндзя уже идут сюда: их зловещие тёмные силуэты вырастают возле порога, всё увеличиваясь в размерах, их грозный топот наполняет уши Нагато. Слабый и тихий звук для него стал громким и грозным, словно бой башенных часов. Или это сердце его так колотится, заставляя сжиматься хилую грудь? Кто это может знать… — Кто здесь? Две тени стоят на пороге, и уже это не бесплотные жуткие призраки. Это два человека из плоти и крови: в руке того, что справа, опасно острый кунай, тот, что слева, сжимает кулаки. Их недобрые взгляды прочёсывают комнату, вот-вот доберутся до семьи, что притаилась на том месте, куда успела добраться, когда упала ваза… Нагато, Фусоу и Исе стоят у стены, и женщина отчаянно зажимает мальчику рот. Он готов закричать от ужаса и волнения, ему впервые стало ведомо такое понятие, как «кровь вскипела в жилах» — вскипела так, что, кажется, вот-вот прожжёт насквозь вены, капилляры и даже артерии. Дикий вопль раскалывает тягостное, тревожное и вязкое молчание. Оттолкнув жену с сыном ещё дальше, Исе вылетает вперёд, бросается на первого подвернувшегося шиноби и кричит, кричит отчаянным, резким голосом: — Бегите, сейчас! Шиноби реагируют вполне естественно для наёмных убийц: они крепче сжимают оружие и тоже вопят в ответ: — Это враг! — Быстрее, Нагато! — умоляет Фусоу. — Быст…рее… Оставшийся на свободе шиноби умело всаживает кинжал в её тело — точно в грудь. Нагато не может даже сдвинуться с места, хоть у него и буйствует бешеными толчками кровь в жилах, разгоревшееся внутри пламя уравновешивает ужас, морозными цепями охвативший его тело снаружи. Он может лишь стоять, бессмысленно стоять, ловя широко открытым ртом затвердевший, холодный, пропитавшийся кровью воздух, и просить кого-то — непонятно, кого, чтобы всё это оказалось неправдой. Он не верит во всё это. Он не в силах поверить. Дрожа, он сползает вниз по комоду, оседает рядом с мёртвым телом матери. Впереди него клубятся две тёмные тени, одна пересиливает другую, но у той, что поддаётся, есть оружие, и оно не остаётся без применения. Нагато хочет забыть об этом, не видеть этого, не слышать, унестись куда угодно, лишь бы дальше отсюда, из этого коридора, где на полу лежат окружённые алыми лужами тела мёртвых родителей, из дома, в которой остались теперь только он и двое шиноби с обагрёнными кровью кунаями, что приближаются к нему настороженным шагом. — Чт… что? — ахает один, и Нагато встречается с ним взглядами. В глазах человека — удивление, неверие, ужас. Мальчик тоже не хотел бы верить, что этот кошмар — правда, мечтал бы потерять сознание, хоть что-нибудь сделать — но он здесь, кругом него всё ещё тела, перед ним — человек-убийца, на лезвии куная которого ещё не просохла материнская кровь, и светлый предательский луч вычерчивает яснее контуры лица зверя, показывает хитай у него на лбу. Нагато никогда не забудет этот символ. Он всегда будет помнить и ненавидеть его: этот угловатый, похожий на жуткие детские каракули, стилизованный лист на сером металлическом фоне, обрызганный кровью невинной женщины. Коноха — родители — смерть — кровь — боль — один. Коноха — смерть — родители — кровь — война. Коноха — родители — ненависть — боль — один. Коноха — Нагато — родители — Юи — смерть — боль — один. Мысли его не текут связно, дробясь на отдельные слова, и каждое навеки вонзается в память. Коноха — родители — кровь… — Ребёнок! — в ужасе восклицает застывший перед ним шиноби. Коноха — родители — боль… Нагато начинает дрожать ещё крупнее, мысли вырываются из-под его контроля, и по всему сознанию словно пускается красной полосой единственный призыв: «Кровь!» — Что мы делаем?! — в голосе стоящего перед ним убийцы звенит паника. — Дерьмо… как такое могло произойти?! Как мы могли принять их за врагов?! Коноха — родители — ненависть — боль… Что-то внутри него требует, яростно взывает глухим звериным рыком: «Кровь! Кровь!» — и этому восклицанию невозможно противостоять. Шиноби склоняется к мальчику ближе, и его голос звенит, дрожит, ломается. Теперь он далеко не такой уверенный, каким был, когда выкрикивал своё роковое: «Это враг!» — и убивал стоящую на его пути беззащитную женщину. — М-мы не думали, что в военной зоне ещё есть гражданские… мне так жаль, малыш… Коноха — родители — ненависть — боль — месть — кровь… Вот о чём думает сейчас Нагато, и не откликнуться на призыв ярости внутри себя он не может. Единственный ответ его для наклонившегося к нему вражеского ниндзя — это дикий, отчаянный, беспощадный крик — и неугасимая злоба, засиявшая в активированных фиолетовых риннеганах.

***

Небо Амегакуре по-прежнему плачет. Оно не прекращает своих рыданий, пока под ним гибнут его дети, дети этой исстрадавшейся, одинокой, бесплодной и бесприютной земли. Кто ещё умер сегодня? Нагато не знает об этом. Пошатываясь, он оставляет аккуратные холмики, под которыми зарыты тела его родителей, и уходит прочь — неизвестно, куда. Точнее, сейчас он знает, куда ему нужно, и его не волнует, что место, куда он собирается, названо проклятым. Ему кажется опасным всё вокруг в этом огромном сером мире, окутанном пеленою дождя и густого тумана, и именно то укрытие, которого все боятся, представляется ему надёжнейшим из всех. Он надеется на неё, поднимаясь в скользкую гору, лужи растекаются по склизкой земле кругом него с печальным тихим хлюпаньем. — Юи, — упорно твердит он единственное слово, оскальзываясь и снова оказываясь у подножия. Все его руки и жёлтый плащ, взятый из дому, окрасились жидкой грязью, у него сбивается дыхание и начинается колотье в боку, но он с бессмысленным и бестолковым упрямством снова и снова старается взять гору измором, карабкаясь по ней и не замечая, как позади остаются один за другим поглощаемые туманом метры. — Юи, — словно молитву, твердит он, откидывая с лица мешающие алые пряди, и это слово помогает ему держаться. Он не боится нарушить родительские запреты: кругом него никого нет, а между тем он так хотел бы увидеть хоть кого-то! Хоть с кем-то поговорить, хоть у кого-то утешиться. Но серое, тяжёлое тёмное небо Амегакуре не прекращает плакать, равно как не прекращаются и войны на этой испещренной ранами земле, и пока облака рыдают, а люди гибнут, гражданские не высовывают носы за пороги. Впрочем, теперь Нагато знает, что и под собственной крышей не безопаснее, нежели на улице. — Юи! — с радостной надеждой шепчет он, поднимаясь на долгожданную вершину и окидывая взором окрестности. Резкий удар пронзает дрожащее сердце. Хоть и не видна ему ещё прижавшаяся к склону чуть ниже хибара, он чувствует: что-то не так. И он понимает, что именно произошло, когда туман, словно бы в насмешку, раздвигает тяжёлый полог, и взору его предстаёт страшное зрелище. Разбитое крыльцо перевёрнуто, и скамейка с оторванной спинкой валяется в стороне, окружённая разбросанными там и сям проржавевшими консервными банками. Отсутствуют стёкла в окошках, и крохотная дверца, ненадёжно прикрывавшая вход в жилище, сорвана со скрипучих петель. Ужас и ненависть охватывают Нагато. Потерявший контроль над собой, он мчится к хибаре, позабыв о том, насколько это опасно, он не оглядывается по сторонам: для него существует лишь единственная цель, достичь которую он обязан. — Юи! — с этим диким криком он врывается в комнатку. Всё внутри перевёрнуто: столы валяются кверху перебитыми ножками, в углах лежат расколоченные кресла, ковры, покрытые опалёнными пятнами, сбиты с главного прохода между покалеченными тумбочками. Посуда, раскрошённая на множество осколков, россыпью поблескивающих стекляшек лежит на скрипучем полу, а меж её останков тянутся зловещей цепочкой грязные, засохшие от времени широкие, длинные следы. — Юи! — обезумевший от ужаса, он рвётся в новое помещение. Но и там — никого. Только растрёпанные занавески колышутся, яростно дёргаемые холодным ветром. Шкафы со скудным гардеробом раскрыты и опрокинуты, стол с отбитыми ножками лежит в углу, а посреди комнаты — то, что удерживает Нагато на расстоянии. Это огромная алая лужа, лужа с неровными, размытыми краями, лужа зловещая и уже давно засохшая. Он отлично знает, что означают эти алые, как его волосы, как языки пламени, разводы. — Юи! Юи! Юи, где ты? Никогда в жизни ему не приходилось бегать так быстро и кричать так громко. Нагато выпрыгивает из развороченной хижины, оббегает её кругом, крича то влево, то вправо, единственное слово, тоскливый и отчаянный призыв: — Юи! Юи! Он снова падает, поднимается, нелепо скользнув по грязи ладонями, и разворачивается вправо — к туманным развалинам старинной Академии. Сердце его бьётся с отчаянной силой, а ноги покрывают удивительное расстояние, пока он не достигает первой полосы обрушившихся камней и не начинает виться кругом, словно обеспокоенный шмель. Камни склизки и холодны из-за постоянного дождя, и сами тучи, кажется, хмуро взирают на мечущегося под их необъятными просторами мальчика. Эти разбросанные в причудливом беспорядке валуны как будто образуют мёртвый зловещий город, и Нагато блуждает по его лабиринтам, заглядывая в каждый закуток, расцарапывая землю ногтями и до крови стирая подушечки пальцев. Его одинокий крик тонет в надвигающемся с юга тумане. — Юи! К их укрытию он подбегает со всех ног и, не затормозив, вваливается внутрь — кувырком, вниз головой, больно ударившись о камень затылком. Он неуклюже переворачивается, будто сонный жук, раскидывает кругом себя потрясённые, полные ужаса и недоумения взоры. Он один, совсем один под этим бескрайним серым небом, и он не знает, куда ему пойти, где ему найти хоть кого-то близкого. Хоть кого-нибудь, за кого он сумел бы уцепиться и держаться из последних сил. Голод и усталость дают о себе знать: у него опять сбивается дыхание, опять он кажется самому себе до смеха слабым и ничтожным — всего лишь ещё одной сиротой, ещё одним беспризорником серой и печальной Амегакуре. Где-то на севере начинает лопотать битва: стало быть, война снова переместилась. Нагато проводит дрожащими руками по жидкой грязи. Никого. — Ю…и… — шёпотом бормочет он, и плечи его начинают конвульсивно сотрясаться. — Юи! Юи, пожалуйста, ответь! Юи! Но ему уже всё становится ясно, и пелена отчаяния затуманивает его взор. Её разрушенный дом, её молчание, странная тишина кругом, три еле видные тёмно-бурые размытые полоски на камнях напротив него, обрывок мягкой синей ткани её кофты, зацепившийся за острый край плиты за его спиной — следы ясны, и значение их имеет лишь одну трактовку. Самую страшную. Никто не видит ребёнка, воющего на развалинах Академии, а потому всем кажется, что эти звуки издают знаменитые духи проклятых мест. Впрочем, если бы даже кто-то и заметил крохотную фигурку Нагато на склоне холма, корчащуюся возле развалин, сжимающую в кулаке драгоценный обрывок с алыми краями, разве изменилось бы мнение суеверных?