Как тебя зовут?

Молнии прошивали небо золотистыми нитками. Словно на пике агонии, дрожала чёрная, голая, склизкая земля. Где-то вдалеке пытались пробиться сквозь гряду туч обнадёживающие лучики света, но они вязли в суровых плотных тучах, терялись, гибли, затёртые многочисленными тёмными завитками. Юи ворочалась на своей подстилке, просунув кулак под голову, и честно старалась заснуть. Только вот не получалось: чтобы утихомириться, она обязана была изгнать из своей головы мысли о Нагато, об его опасной миссии и об их бестолковом прощании, которое она не могла себе простить за его неуклюжесть. Когда они расставались, он явно хотел большего, чем соприкосновения ладоней и переплетения пальцев. Ему, наверное, мало оказалось бы и самого нежного и искреннего поцелуя, только он не знал, как сказать о своих возросших, окрепших желаниях, не устыдившись их. Юи видела, что поблескивает в его странных фиолетовых глазах, когда он в упор, не мигая, долго смотрит на неё и затем, обнаружив, что его примитивная влюблённая слежка раскрыта, отводит взор и долго кусает, облизывает губы, украдкой переводя дыхание. Её пугало то, что она видела. Поэтому, когда Конан и Яхико, вдоволь наговорившись, сообразили, что стесняют пару и вышли, Юи не подошла к Нагато даже на шаг, хотя он казался ей бесконечно одиноким, неловким, нуждающимся в поддержке. Она сама хотела того же самого и испытывала ужас перед самой собой, когда, прислушавшись к искушающему шёпоту внутренних желаний, понимала, какая тонкая, почти призрачная, грань отделяет её от судьбоносного шага в пучину разврата. Это было грязно. Это было отвратительно и низко. И всё-таки она стояла, словно вросшая в пол, и не проявляла своей обычной активности, когда Нагато аккуратно, шаг за шагом, приближался к ней, и его странные фиолетовые глаза разгорались ярче и требовательнее. Она слегка вздрогнула, когда он положил руку ей на плечо: несмело, вопросительно, — и только ниже наклонила голову. Она знала умом, что ей достаточно будет сказать только слово, лишь взглянуть на Нагато со взрослой серьёзностью, с осуждением — и он отойдёт, не подумает даже больше, чтобы её коснуться — но прошлое упрямо подменяло его, близкое, родное, застенчивое бледное лицо чужим, страшным и грубым, лицом человека, который исказил свою красоту похотливыми желаниями, который не спрашивал у неё об её стремлениях — который вообще с ней не разговаривал, а лишь грубо связывал руки и ноги, швырял на футон, а потом придавливал своим телом — и долго ещё давил, то приближаясь, то отстраняясь. Юи беззвучно рыдала, пока длилась эта жгучая пытка, и мучилась, мечтая о смерти — а после, столкнувшись взорами с перевернувшим её лицом кверху насильником, представляла, как медленно выскребает ему глаза ногтями, тычет раскалённой кочергой туда, куда смотреть не хотелось, зубами вырывает куски плоти с ненавистных рук, а потом, подскочив на ноги и забыв о случившемся, хватает подруг, бежит прочь из этого ада — дальше, как можно дальше, где никто не будет знать об их позоре и о грязи, которая облепила их, будто вторая кожа. Она привыкла не двигаться, когда её трогают, потому что за протест полагается наказание. И, хотя ей кажется, будто по её плечам и спине скользит толстенная ядовитая змея, она не шевелится, но головы не поднимает. Мужчина всегда должен быть доволен — вот чему научили её тот мерзавец и два его подельника, хитрые гражданские, пользующиеся военной неразберихой на территории Амегакуре. Юи молчит, не отвечая на неуверенные ласки дорогого человека, и поднять взгляд для неё ещё мучительнее, чем издать хотя бы звук. За несколько месяцев заточения у ублюдков из Аме она научилась имитировать удовольствие голосом, чтобы хозяину было ещё приятнее, но лгать взором у неё не выходило никогда — за это её частенько и поколачивали. Юи бестолково считает мгновения, стараясь спрятать дрожь, и мечтает, чтобы Нагато наконец-таки оставил её в покое и ушёл. Ей не повезло выжить. Она знает это твёрдо. Иные дети, лишённые родителей, но не обделённые талантами, зарабатывают скудное пропитание честным трудом и едва цепляются за своё место в категории порядочных нищих, которые ни за что не упадут в грязь лицом ради выживания. Иные дети находят покровителей, заменяющих семью, временами слишком рано взрослеют, очаровывая пригревшего человека, но потом тоже могут держать голову гордо и отворачиваться от катающегося на дне клубка зверья, которое уже почти полностью утеряло сходство с человеческим родом. Юи знала, что себя ей стоило отнести к третьей категории — той самой, последней. Юи повезло, лишь когда она обнаружила себя живой, а дом — разрушенным. У неё не было больше ни родителей, ни друзей — в доме Нагато не горел свет, а рядом с низким заборчиком бегали возбуждённые ниндзя и что-то кричали сорванными от испуга и злости низкими голосами, так что она не решилась прокрасться внутрь. Когда ниндзя успокоились и оставили хижину в покое, Юи отважилась прокрасться на задний дворик — там же она и столкнулась с обличающей реальностью. Два неаккуратных могильных холмика убили все её надежды: Нагато, верно, был слишком мал, чтобы вырывать ему отдельную земляную нишу. Лишённая опоры, Юи брела по дождливым полям Амегакуре, крала объедки у собак и радовалась, когда вместо пинка и настороженного взгляда её одаривали чёрствой коркой хлеба и подсказывали, куда стоит идти, чтобы не столкнуться с шиноби. Ниндзя в Амегакуре все ненавидели: именно из-за них шли войны и гибли люди, амбиции владеющих чакрой задавливали мирное стремление всех прочих возделывать свои поля, воспитывать семьи и не иметь никакого отношения к кровопролитным изматывающим битвам. А ещё шиноби были безжалостны. В большинстве своём они грубо относились к бродяжничающим по Амегакуре людям: кричали, били, выталкивали с территории своего лагеря, а иногда даже убивали — если вдруг к ним в голову закрадывались смутные подозрения касательно ведущейся слежки. У шиноби были красные от крови руки и серое, закованное в сталь непробиваемое сердце. Поэтому Юи с радостью выбирала безлюдные дороги, а лагеря ниндзя обходила стороной. У неё не было никакой определённой цели, она не желала приходить в конкретное место и искать себе там пристанища. Она, как безвольная овца, переходила с одного участка на другой в поисках лучшей кормовой базы, её ничто не удерживало, она ни к чему не стремилась, кроме одного — поддержания относительной сытости и бодрости. Наверное, поэтому одна из подростковых шаек, промышлявшая воровством в северо-западном районе Амегакуре, обратила на неё своё внимание, когда она, посасывая вытащенную из кармана у последнего встречного человека корку хлеба, забрела под навес старинного амбара и присела там, свернувшись калачиком, чтобы сохранить в теле остатки тепла. — Кто это у нас тут расселся, а?! От мощного пинка в бок она вздрогнула, приоткрывая мутные глаза. Над ней нависла потрёпанная светловолосая девочка с диким выражением лица, худая, похожая на ободранного лисёнка. — Чего таращишься? Не знаешь, куда припёрла, что ли?! Как жгуче противоречили этим грубым словам из прошлого ласковые, неопытные прикосновения из настоящего! Юи даже дрожала — не внешне, а глубоко внутри — и уже не мечтала, чтобы это всё поскорее закончилось. Она и не думала считать себя низкой, падшей или грязной. — Да чего ты пристала к ней, — рядом с девочкой появился худенький, долговязый мальчишка в огромной продырявленной шляпе пирожком, которая закрывала ему всю правую часть лица. — Она тебе всё равно сейчас ни бе, ни ме, ни кукареку не скажет… — Да пошёл ты, — скривилась девочка и снова пнула Юи в бок; та, дрогнув, обессиленно повалилась на землю и выпустила очерствевшую краюху хлеба из рук. — Не умеешь воровать, не бери, поняла, сучка?! Это я теперь сожру, — и сунула хлеб в рот, обильно смачивая его слюнями, чтобы размягчить. Как странно было испытывать любовь и нежность другого человека после всего, что случилось в прошлом… Юи по-прежнему не верила и страстно желала продолжения. Это было плохо, она не имела такого права — но ей хотелось не только ощутить светлую радость самой, но и подарить её другому. Потому что, как она считала, преданно любивший её Нагато стоил того, чтобы ради него не притворяться, а и в самом деле быть радостной. — А ну выпусти, — худощавый парень без особенного труда выбил локтем краюху хлеба из рук вздрогнувшей девчонки. — Не твоё, ясно? — опустившись на корточки рядом с Юи, он настойчиво пихнул обрызганный слюнями кусочек к её пересохшим губам. — Не хочешь сдохнуть — жри, поняла? Она хотела жить. Тогда — и сейчас — безумно хотела.