Как тебя зовут?

Дождь шумел и ревел, как раненый дикий зверь. Наверное, таких ливней над Амегакуре не проносилось вот уже несколько лет: сквозь плотную туманную стену невозможно было разглядеть товарища, стоящего на расстоянии вытянутой руки, а за шумом бьющих по земле и покосившимся крышам капель не слышалось ни звука. Дождь обволакивал жителей Аме, как кокон, в котором гусеница ждёт своего превращения в бабочку, и от этого начинало казаться, будто никого нет кругом. Будто бы застрявший под открытым небом человек — единственный в мире. Подобрав колени к груди, Юи сидела в комнатке и отстранённо следила, как подруги резво замешивают тесто. Всем процессом, как обычно, руководила Конан: она была особенно весёлой и активной сегодня, и Юи знала, почему, но молчала, потому что Конан не хотела рассказывать правду раньше времени. Для начала нужно было закрепить мирный договор с Ханзо Саламандрой, а уже затем радоваться своему дипломатическому искусству. Юи виновато вздохнула и сунула голову между коленей. Сейчас было самое время казнить себя: друзья настолько глубоко погрузились в свою работу, что не замечали, кто помогает им, а кто сидит без дела и тупо таращится в пространство. Юи впервые в жизни оттолкнула потянувшегося к ней человека, и сейчас она испытывала смешанные чувства. Она перестала сопротивляться после первых двух страшных ночей в полуразвалившейся хижине, где её силой принуждали быть приятной хозяину и притворяться, будто ей приятно всё то, что он с ней делает. Кто и что ни творил бы потом с её телом, она даже не поднимала головы, нарушая сценарий, и поступала по правилам, которые в неё вколотили. А сейчас она оттолкнула Нагато, хотя он явно не относился к людям, которые стали бы её мучить. Её рука поднялась сама собой, и пихнула она его не сильно — пихнула, чтобы не запачкать их обоих ещё больше. Он за ней не пошёл: то ли растерялся, то ли не сумел вырваться из круговерти своих дел. Именно ему и Яхико предстояло держать ответ перед Саламандрой Ханзо и убеждать этого гордого, самоуверенного и жестокого правителя в том, что они сильны и сумеют повернуть мир от бесконечных войн к долгожданному миру. Нагато должен был уйти от неё довольным и сосредоточенным, и Юи было стыдно, что она не сумела его таким сделать. Дождь не прекращал шуметь, и небеса только темнели. Сколько ещё будет плакать эта несчастная земля? Сколько ещё посёвов погибнет на ней, не успев распуститься и порадовать своими сочно-зелёными жизнелюбивыми стеблями? Сколько ещё семей будет умирать от голоду или гибнуть под ножами озверевших мародёров, сколько детей скатятся даже ниже, чем скатилась Юи? На такие простые и страшные вопросы однозначных успокаивающих ответов не было.

***

Мало-помалу Юи свыклась с новыми условиями, в которых очутилась. Забравшие её оборванцы не проявляли особенной учтивости и при случае всегда колотили, как самую слабую, однако у них всегда находилась для неё горбушка чёрствого хлеба. Хотя Юи и знала, что её держат в чёрном теле, а остальные члены банды, приютившиеся в полуразрушенном старом доме убитого булочника, едят куда лучше, она не смела жаловаться, потому что и эти жалкие крохи принадлежали не ей. Пару раз она попробовала стащить провизию у старших членов банды, но они легко вычислили её по спрятавшимся в уголках губ крошкам и избили. Особенно усердствовала девчонка, выкрикивавшая: — Совсем очумела, хлеб наш тырить?! Да какого мы вообще тебя пожалели?! — Если таскаешь, то хоть с умом это делай, — наставительно произнёс парень, когда расправа была завершена и Юи осталась распростёртой на полу, слабо покашливая. Совет был принят ей к сведению. В обществе оборванцев она быстро обучилась тащить то, что плохо лежало, отвлекать внимание прижимистых и внимательных торговцев и избегать патрулей из слабеньких, немногочисленных генинов Амегакуре, которые временами посылались Ханзо внутрь деревни для поддержания видимости порядка. Ребята ничего не имели из того, что было бы жалко потерять, и больше походили на изъеденных вшами животных. Днём они бродили каждый в своём уголке деревни, поделенной на территории ещё даже до начала военного переполоха, а ночью собирались в кучу на базе, под которую лидер, звавший себя Кеничи, переоборудовал домишко старого булочника, и там жгли костры, чтобы как-то согреться, и жались друг к другу, и тоскливыми голодными глазами смотрели на пламя, пока то величаво изгибалось и потрескивало. Временами, если охота выдавалась особенно удачной, дети веселели, варили жидкую похлёбку в общем котелке, прихлёбывали из пригоршень или деревянных ложек, а потом играли на древних полуразвалившихся инструментах услышанные когда-то давно, в более счастливые времена, мелодии, покачивались им в такт или вяло, неловко пританцовывали. Парни любили играть в шогги, выдумывая новые правила, или метать на спор украдкой подобранное с оставленного поля боя оружие ниндзя. Кунаями и сюрикенами здесь умели пользоваться все: это было необходимое средство самозащиты от чужих банд или даже отдельных ниндзя. Если бы малолетние беспризорники наткнулись на нескольких шиноби разом, они не ушли бы далеко, но пока им везло, и они этому радовались. Свидетелей-ниндзя уничтожали безжалостно: били в горло, глаз или сердце, а потом долго пытались нащупать пульс или поймать дыхание тусклым зеркальцем, ибо Кеничи авторитетно заявлял, что шиноби — твари живучие, и большинство ребятишек имело возможность самолично в этом убедиться. Особенных дружеских связей ни у кого и ни с кем, кроме лидера и самых старших в компании, не возникало, но все в банде держались друг за друга и товарища защищали остервенело, даже если силы противника были куда больше и внушительнее. Голод, постоянные тревоги и угроза попасться ниндзя под горячую руку делали своё дело: порой случались полномасштабные ссоры и драки, кто-то оставлял компанию, кто-то даже умирал в горячке боя, но в целом банда оставалась крепкой и сплочённой. Юи даже понравилось быть частью какой-то группировки, пусть бы и такой: в стае она чувствовала себя более защищённой, нежели в одиночку. Но она не пробыла в банде долго: одной холодной слякотной зимой ей не повезло попасться. Она как раз нацелилась на аппетитную добычу: только что вынутую из супа баранью кость, которую швырнули своей собаке зажиточные, по меркам кочующих голодранцев, супруги, проживавшие почти в самом центре Амегакуре. Кость выглядела восхитительно: она ещё дымилась, и местами на ней можно было углядеть повисшие рваные, беловато-серые комочки мяса — величайшего деликатеса, которого не было у доброй половины деревни. Юи знала: к добыче надо либо мчаться напролом, распихивая конкурентов, либо подкрадываться со всевозможной аккуратностью, но приличной скоростью, чтобы опередить тех, кто также положит на лакомство глаз. Подумав, она избрала второй вариант. Чужое присутствие она ощутила быстро. Не успела даже краем руки коснуться заветной кости — как её за шиворот схватили, вздёрнули подбородок — и она столкнулась своим взором с чужим: холодным, упрямым и безжалостным. Человек внушал ей леденящий ужас, а его руки были такими горячими, что, казалось, вот-вот они расплавят тело. Девочке хотелось вывернуться, упасть на землю и червяком уползти, кротом под землю зарыться, лишь бы не смотреть на своего конкурента и не осознавать: он вовсе не драться с нею пришёл, на уме у него нечто куда более ужасное. — Чего, совсем изголодалась? — голос у человека вкрадчивый, совсем не страшный, но глаза жуткие: узкие, блестящие, точно у дремлющей кошки, которая вполглаза следит за своим кормом. — Моё! — Юи отчаянно извернулась и попробовала дать противнику пинка, но он лишь удобнее перехватил её тело и прижал к себе так, что она оказалась совершенно обездвиженной. — Лет тебе сколько? — допытывался человек. — С виду совсем мелочь, а тут ведь бывает, что по годам… — Тебе что за дело? Пусти! Пусти, ублюдок! — Ну, чего колотишься-то? — в голосе сразу прибавилось холодности. — Я тебе худого не сделаю. Кормить, поить буду, кров дам. Тебе только и надо-то, что работать на меня… — Пошёл ты надолго, — забурчала Юи, хоть при слове «кормить» у неё и застонал пустой желудок, — знаем мы вашу работу, учёные! Пусти, не то зенки повыколупываю! — Смотри, сама не пойдёшь — силой утяну, а ты разревёшься, и у нас тебя побьют, что лицо испортила, — наставительно произнёс человек, лишь усиливая свою хватку. — Чего теряешь-то? Под навесами с дырками хорошо, что ли, спать? А у нас дела получше обстоят. — Знаем мы вас! Пусти, кому говорят! — Юи сорвалась в хриплый визг. — Официантка наша подохла недавно, — упорствовал мужчина, — а официантке, сама знаешь, лицо нужно посимпатичней. Ты вроде подходишь, могла б заменить её. Ну чего тебе стоит пьяни пару раз улыбнуться-то, а? Я ж за тобой давно слежу, ещё на рынке подметил, когда ты с дружком мясника обчистила. Юи замерла, прекратив вырываться. Человек удерживал её, словно преступницу, и сладким, напевным голосом вещал ей на ухо: — Вот видишь, я заметил, а не доложил. Думаешь, я тебе враг после этого? — Да откуда мне знать?! Может, у тебя с ниндзя этими у самого какие проблемы… не хочу с тобой идти, поставь на землю живо! Человек усмехнулся. — Поставить-то поставлю, а ты через пару дней ноги протянешь. Слыхала ведь, что скоро снова война загремит? А если вы с ребятами под обстрел угодите, если одна останешься, куда двинешь? — Уж не к тебе, это точно, — пробурчала Юи. Удерживающие её сильные руки неожиданно ослабли, и девочка рухнула в лужу, окатив вонючими брызгами аппетитную кость. Обернувшись, она уже не увидела лица своего собеседника: он шагал прочь от неё, завернувшись в нелепый тёмно-зелёный дождевик, и его спина была гордо выпрямлена. — Ну, как знаешь. Моё дело сторона, — сказал он и как-то неожиданно исчез между мусорными баками, словно какое-то странное видение. Из переулка раздался быстро замерший отголосок его последней фразы: — А если надумаешь, ты сюда к вечеру приходи — сторгуемся. Юи, пожав плечами, лишь подобрала кость, смахнула грязь рваным рукавом и заспешила к логову. На улицах, между тупичками-перемычками которых скрывались юные преступники, было странно шумно. Юи почувствовала неладное, ещё не добравшись до эпицентра беспорядков: она видела нечто похожее, когда ниндзя рушили квартал, где жил Нагато, и хорошенько запомнила каждую примету несчастья. Ей хватило лишь пары отрывочных картин, выцепленных из общего хоровода: там женщина выскакивает из окна в чём была: в рваной кофте и юбке, босая, — прижимает к груди двух младенцев и мчится прочь — а ей в спину что-то бьёт, и она падает ниц, и дети начинают кричать. Здесь, совсем близко, обезумевшие старики поднимают руки и что-то вопят неразборчиво — а на крышах разворачивают простыни домохозяйки и дети. Только вот никто никого не щадит. «Драпать надо!» — и с этими мыслями Юи кинулась прочь. Не особенно она привязалась к своим товарищам, чтобы сожалеть об их возможной гибели, и она не видела выгоды в их поисках посреди ада, который сейчас развернулся в Амегакуре. У неё оставался единственный выход — незнакомец, предложивший место и сомнительную работёнку — а Юи так давно не жила одна, что с удовольствием уцепилась бы за любое предложение, даже за такое.

***

Резкий грохот, сотрясший лачугу Джирайи, вывел девушку из состояния прострации. Вздрогнув, Юи перевела оживший взгляд на Конан: та сосредоточенно взвешивала свои кунаи и даже ухом не поводила, когда гром ревел в опасной близости от трухлявого домика. Косые ливневые потоки проникали в комнату, врываясь сквозь щели в черепице, и обрушивались в тазы, которые девушки и парни исправно меняли, прежде чем вода начинала переливаться на пол. — Что-то случилось? — даже не глядя на Юи, Конан могла определить, что та обеспокоена. — Не нравится мне этот Ханзо, — выдавила из себя девушка, — слишком уж он добренький. Подозрительно… — Я тоже не совсем ему доверяю, — вдруг сказала Конан, — поэтому сама сначала с ним встречусь. Знаешь ведь: если что-то пойдёт не так, Нагато может… — Угу, — обхватив плечи вздрогнувшими руками, Юи сгорбилась: ей неприятно было даже заговаривать о Нагато, ведь она чувствовала свою вину перед ним: именно она его отвергла, даже не прислушалась к нему, когда он наверняка в ней нуждался. — Только не говори им, ладно? Яхико, вообще-то, запретил мне самовольничать, — на губах Конан расцвела бледная улыбка. Юи слабо усмехнулась в ответ: — Конечно, я словечка никому не скажу.