Без тормозов

      Мне приходится признать, что необходимость ходить в школу слегка вытесняет переживания. Я глушу в себе чувство благодарности к Косте за то, что он педантично отводит меня до поста охранника, лишая возможности умыкнуть домой. В новых стенах мне не так паршиво, как дома, где в спальне все буквально пропитано неприятными чувствами. Я даже незаметно для брата и его невестушки переселяюсь спать в гостиную.       Обилие новых лиц, к которым нужно привыкнуть, добавляют в жизнь необходимый азарт. Я отвлекаюсь на одноклассников и преподов, на мало знакомую систему классов, на учёбу. Удивление учителей тем, что в свои прогулы я учила предмет, неимоверно веселит, как и перекошенные лица некоторых одноклассников. Моя борьба с братом и родителями уходит на второй план, уступая потребности перестать чувствовать себя чёртовой куклой для развлечений.       Кир не объявляется. Пару дней я старательно не замечаю этого, но подошедшие выходные вскрывают проблему. Мне паршиво от того, что он не пишет и не звонит, попросту исчезает из моей жизни. Я чувствую себя брошенной, ненужной. Я хочу его видеть и слышать. И не хочу. Кажется, что увижу его — брошусь с кулаками и буду бить, пока не вытяну из себя все чёртовы чувства, которые он во мне вызывает. Наверное, правда кинусь драться.       В понедельник к окончанию занятий притягивается классная. Нас всех собирают на разговор. Резвая старушка недолго говорит о важности экзаменов, затрагивает учёбу в целом и грядущий выпуск. Я слушаю её вполуха, больше занятая личными размышлениями. В покое меня не оставляют.       — Можете идти. Всем хорошего вечера, а ты, Алина, задержись немного.       Со вздохом плетусь ближе к учительскому столу. Мельком поглядываю на уходящих одноклассников. Они привычно шумят, переговариваясь друг с другом.       — Как прошла первая неделя? — спрашивает сразу.       — Не знаю. Нормально?.. — я сконфуженно пожимаю плечами, глянув на неё.       Физичка вздыхает, благодушно улыбается. Вдруг повторяет за мной, опираясь на столешницу поясницей.       — У тебя все непросто, верно? Я говорила с твоим братом — он мне рассказал ситуацию. Я на время уладила недовольство некоторых учителей по поводу твоего поведения и внешнего вида. Ты и сама погасила возмущения своей подготовленностью к урокам. Думаю, так у тебя больше возможностей адаптироваться в новой школе. У нас в эту субботу поход, недалеко День учителя, другие праздники, в подготовке к которым ты можешь проявить себя и освоиться в коллективе.       Она замолкает. Молчу и я. Не знаю, к чему разговор, но отчего-то мне не хочется, чтобы он прекращался.       — Что думаешь об экзаменах? Какие предметы рассматриваешь?       — Не знаю, — просто признаюсь я и осторожно смотрю на неё, будто от моих слов её благодушие растворится.       — Не знаешь, на кого будешь поступать? — в её голосе звучит лёгкое удивление, она качает головой. — Нужно определяться, Алина. Подумай хорошо дома, что тебе ближе, посмотри вузы и колледжи. Если хочешь, я выдам тебе тест на профориентацию.       Я невнятно соглашаюсь, для верности киваю. Регина Евгеньевна мягко улыбается. Суховатой горячей ладонью касается моих пальцев, словно поддерживает. Я невольно отстраняюсь, вдруг испугавшись, что расплачусь при ней.       Притворившись, что вожусь с рюкзаком, задерживаюсь в классе. Меня с удивительной лёгкостью оставляют одну. И я, пользуясь шансом побыть один на один в более комфортном месте, ныряю под парту.       Разговор все ещё крутится в голове, добавляя проблем. Меня впервые пугает моя неопределённость. Мне вдруг с полной очевидностью приходит в голову, что я ни на что толком не способна. Меня мало что увлекает.       Вся моя прежняя жизнь кажется мне такой неважной, пустой. Дома эту пустоту заполняли Жека и Янка, конфликты с Филей. Здесь появился Кир, но… Он заполняет все собой и с тем же как будто по маленькому кусочку отрывает от меня. Рядом с ним я чувствую себя одновременно важной, нужной и совсем никчемной. Хочу избавиться от него и от этих чувств, но — признаю почти вслух — боюсь остаться одной, опустошенной и никому не нужной.       Страх и собственная пустота душат меня. Я зажимаюсь в угол и крепко прижимаю ладонь ко рту, заглушая всхлипы. Хочу затолкать обратно свою боль вместе со слезами, отчаянно кусая пальцы и губы.       — Алина? — тихий голос вынуждает крепче сжать зубы.       Поздно. Остановившись рядом с партой, девчонка сразу приседает. Я узнаю её по аккуратным туфлям и совершенно детским гольфам, обтягивающим худые икры. На меня уставляются большие зелёные глаза.       — Чего тебе?! — шиплю в раздражение и поспешно вытираю лицо от слез.       — Я забыла… Неважно, — качнув головой, хорошая девочка Света робко смотрит на меня. — У тебя что-то случилось? Я могу помочь? Если хочешь, я… Можешь мне просто рассказать. Я не разболтаю, честное слово.       Она неловко подвигается ближе. Неуклюже карабкается под стол ко мне, пытаясь держать юбку. Как и я, из-за высокого роста с трудом помещается, но усаживается рядом, пригвоздив свои белые гольфы к полу. Я кривлю губы, наблюдая за ней.       — Таким, как ты, лучше закрывать уши от моих историй, — говорю с насмешкой.       Мне хочется её прогнать больше из привычки оставлять все при себе. Но, как и с классной, избавляться от неё не хочется.       — У тебя какие-то серьёзные проблемы?       — Можно и так сказать.       Света не убирается. Невзначай прижимается к моему боку, как бы подталкивая к рассказу. Все ещё разрываясь в неопределённости, начинаю неловко говорить. Вначале про Кира, а потом… Потом слова льются потоком, вытягивая из меня боль и слезы.       Тишина кажется звенящей, когда неровный голос обрывается в последний раз. Тяжело дыша от слез, разговоров и чувств, снова сжимаюсь в комочек. Света осторожно касается моих рук, сомкнутых вокруг коленей, снова прижимается ко мне, обнимая. Вдруг мягко касается губами виска.       — Я не думала, что тебе так тяжело. Мне жаль, что так вышло с братом и с твоими близкими друзьями, что этот парень… Он, наверное… наверное, не… любит… тебя…       Тихий голос полон искреннего сожаления. Сама не понимаю, как принимаю его, вслушиваясь в её интонации. Мне нестерпимо больно внутри, словно дробят ребра или сдавливают сердце. Эта боль отдаётся во всем теле, печёт на коже слезами. Спасаясь от неё, вжимаю ногти в предплечья, пытаюсь отвлечься на физическую боль.       — Хочешь, поедем ко мне или погуляем немного, посидим в кафе? Или тебе лучше побыть одной? Может, хочешь что-нибудь сладкое?       — Мне от сигарет становится легче.       — Оу… Ну…       Глянув на её смущённое лицо, невольно смеюсь.       — Все-таки ты от и до хорошая девочка. Тебе лучше со мной не общаться. Я и так много шокирующих подробностей рассказала.       — Да, это было неловко слышать. А… с-секс правда такой неприятный? Фрида говорила, что ей тоже не очень нравится.       — Я ничего суперприятного в нем не нашла.       — А в романах всегда… Знаешь, прям до дрожи!.. Я хотела бы, чтобы и в жизни так было.       Я снова фыркаю, окинув её взглядом. Света смущённо опускает голову, чуть отодвигается от меня. Мне вдруг самой хочется позаботиться о ней, уберечь — наверняка та Фрида испытывает те же чувства.       — Ты что-то говорила о кафе? — напоминаю ей и подавляю новую улыбку.       — Ты правда не против? Я могу подобрать кафе ближе к твоему дому или пойти куда-то…       Она неопределенно взмахивает рукой, не скрывая радостной улыбки. Давящая боль постепенно покидает тело, принося облегчение. Мне кажется, причина этому — искрящиеся зелёные глаза и нежная улыбка Светы. Её детская непосредственность, наивность окончательно очаровывают меня.       Я никогда ни с кем не сидела в кафе. Не была рядом просто так. С Жекой и Яной мы часто тусили недалеко в лесу, в школьном дворе, на вокзале, редко говорили о чем-то душевном. Такое вообще было не про них, и мне это нравилось. Мы не лезли друг другу в душу, чаще заступались друг за друга боем или парой едких фраз.       Со Светой я чувствую себя иначе. Несмотря на её частое молчание, тихую музыку кофейни, тепло ароматов, мне неловко. Первое время не могу усидеть на месте, дергаюсь, не зная, куда деть руки, как пристроить ноги.       — Какие у тебя планы после окончания? — заметив мою нервозность, негромко спрашивает Света.       Я передергиваю плечами, иронично усмехаюсь. Обдумываю ответ тщательнее, будто она поможет мне разрешить проблему с неясным будущим.       Домой плетусь не спеша. Голова слегка болит: должно быть, размышления давят на череп. Мне хочется упасть в кровать и проспать до завтра, забыв обо всем, но нежелание заходить в квартиру сильнее. У подъезда я вовсе решаю уносить ноги: под дверью топчется Кир.       Меня окатывает холодом при виде его. Я сразу отступаю в полумрак, стискивая кулаки в карманах куртки. Почему-то предполагаю, что он караулит здесь какую-нибудь девчонку, которую успел подцепить во время нашего… общения.       — Наконец-то! Я торчу здесь уже пару часов. Ты где шаталась? — Его голос вынуждает вздрогнуть.       Кирилл смотрит в мою сторону, делает шаг ко мне. Я вынуждаю себя не двигаться. Гордо поднимаю голову, лихорадочно придумывая ядовитый ответ.       — Тебе какое дело?! Как будто ты единственный парень в округе, чтобы ждать твоего явления!       — Бесишься просто, — Кир снисходительно фыркает, склоняет голову, разглядывая меня. — С кем тебе гулять? Одноклассники вряд ли интересны будут: тебе ведь постарше нравятся.       Прикусив губу, отвожу взгляд. Ярость и обида заглушают мысли, не дают ответить быстро. Я обхожу его, просто убегаю. Но недалеко. Кир ловит меня у двери. Я только успеваю дёрнуть ручку, как он хватает меня за талию.       — Пусти, придурок!       Придержав дверь, распахивает её ногой и неуклюже вваливается в подъезд. Посмеивается от моих криков и попыток вырваться. Все же не удерживает меня, и я освобождаюсь. Сразу целю кулаком в лицо, но смазываю удар, лишь зацепив скулу. Бью ногами, пытаюсь поцарапать. Кир, пыхтя в недовольстве, то закрывается руками, то слабо отбивается.       — Чокнутая стерва, — бурчит, кривя губы.       Запястье вдруг крепко сжимают его пальцы. Он перехватывает и вторую руку. Толкает меня к стене, сбивая очередные ругательства. Пробую было отпихнуть его, не пустить ближе, но Кир сам пинает меня в коленку. Дрогнувшая нога и боль отбирают преимущество — Кирилл снова перехватывает мои руки, припечатывая их к стене над головой.       Сбивчивое дыхание задевает щеку и губы. Короткий взгляд потемневших глаз отзывается спазмом в груди, в животе. Я опять дёргаю руками, и Кир крепче сжимает запястья, прижимает меня к стене, давая ощутить свое возбуждение. Свободная рука, не давая увернуться, придерживает за щеки.       — Я соскучился по тебе, малая. Даже по твоей ненормальности, — шепчет мне в губы, давя пальцами на щеки. — Чувствуешь, как раззадорила меня?       Снова дергаюсь, пытаюсь огрызнуться, даже плюнуть — его пальцы на щеках не дают. Усмехнувшись, Кир прикусывает нижнюю губу. Новый укус сглаживает настойчивым касанием языка. Раздвигает мне губы, оставляя новые укусы, давит на щеки, вынуждая разжать зубы. Проталкивает язык в рот, скользнув кончиком по моему языку. Ладонь отпускает лицо, замирает на горле, давит, перекрывая воздух. Я вся сосредотачиваюсь на лёгкой боли, головокружении, прохладе и неровности стены, на горячем языке и упирающемся в бедро члене.       Один отчаянный писк — его рука смещается ниже. Я отчаянно вдыхаю, хватаю воздух ртом, когда он касается губами шеи. Пальцы шустро дёргают пуговицы, ладонь ныряет в лифчик, до боли стискивает грудь, царапая кожу, тянет сосок. Кожу сжимают зубы, охватывают губы. Укусы задевают груди, больно затрагивают соски. Ладонь прижимается к промежности.       — Черт!..       — Кир!..       Нейлон рвётся с тихим треском под его пальцами. Кир привычным движением отодвигает трусы, прижимает пальцы к клитору. Пискнув, сдвигаю бедра. Он убирает руку лишь для того, чтобы дёрнуть пуговицу на джинсах. Повозившись со штанами, Кир отпускает мои руки и хватается за бедро, тянет вверх. Входит грубо, каждую клеточку пропитывая лёгкой болью. Мой вскрик заглушает довольный вздох.       — Кир…       В ответ мои запястья опять перехватывают, лишая возможности сопротивляться. Каждый толчок отдаётся резью, дрожью. Я беспомощно прижимаю пальцы к его кисти, впиваюсь ногтями, поскуливая от боли. Он шипит, дёргает было рукой, но в отместку сильно прикусывает мочку уха.       — Не царапайся…       — Больно… Кир!..       Я пытаюсь расслабиться, но каждое его движение вынуждает сжиматься всем телом. Пытаюсь отвлечься, не думать о происходящем, но мысли упорно крутятся вокруг дискомфорта. Хочу, чтобы он кончил и отпустил меня. Как всегда.       Когда его тело слабеет и щеку задевает привычный выдох. Прикрываю глаза. Он отпускает меня, и я опускаюсь на пол, сжимая бедра. Боль отдаётся в животе. Что есть сил сжимаю пальцы на коленях, прикусываю губы, чтобы не закричать в голос.       — Успокоилась, бесноватая? — хрипя, с лёгкой насмешкой спрашивает Кир.       — Иди к черту!..       Фыркнув, опускается на пол рядом со мной. Путая пальцы в волосах, за голову тянет ближе к себе. Упираюсь было, но он давит сильнее, посмеиваясь надо мной. Устраивает мою голову на своей груди, шумно вдыхает.       — Ты так сладко пахнешь, как леденец или карамелька, — бурчит наверняка с усмешкой. — Так беспомощно попискиваешь… Моя маленькая чокнутая…       — Заткнись!..       Кир смеётся, ерошит мне волосы. Мне больно и противно быть рядом с ним, но я смирно сижу и прислушиваюсь к дыханию, к биению сердца. Даже его идиотские слова вызывают двойные чувства. Но рядом с ним как-то понятнее… Или мне кажется.       — Зависнем у меня в субботу?       — У меня в школе поход.       — Бред и скука! Лучше ко мне.       — Нет, я еду.       — Тогда в воскресенье?       — Только если вдвоём. Без твоих дружков.       — Пф-ф… Ладно!..       Расходимся через несколько минут, словно ничего и не было. Кир спешит. Я же специально вожусь дольше, провожая его взглядом. Медленно плетусь вверх по лестнице. Ноги держат слабо, внутри ещё ощущается дискомфорт. На втором этаже останавливаюсь и плюхаюсь на ступеньку. Закуриваю, прислоняя голову к стене.       Дома тишина, хоть дверь наполовину открыта. Я стараюсь не нарушать этого безмолвия, осторожно снимая ботинки и тихо спуская с плеча рюкзак. Сразу иду в ванную, желая смыть с себя липкие следы недолгого общения с Киром.       — Поужинаешь? — Хоть и приглушённый, голос Куропатки вызывает дрожь.       Обнимая себя за плечи, поворачиваюсь к ней. Неловко тру кожу, избавляясь от мурашек, выдающих мой испуг. Отчего-то хочется провалиться сквозь землю прямо в дверях кухни.       — Проходи пока за стол: я заварила тебе чай, — как ни в чем не бывало продолжает невестушка брата. — Если захочешь, погрею тебе ужин. Принести пока халат? В полотенце неудобно и прохладно после душа.       Прикусив губу, киваю. Она улыбается и проходит мимо, к моей спальне. Я же, помявшись, делаю несколько шагов до кухни. Кружка с дымящимся чаем ждёт меня на столе, распространяя слабый терпковатый аромат. Я ярко вспоминаю маму и дом.       Стыд пробирается под кожу, словно колется в венах. Мне неудобно сидеть. Мешает полотенце, едва прикрывающее задницу, тёплый свет люстры, шелест занавески. От дискомфортных чувств хочется спрятаться, но негде: они зудят внутри меня, разъедают, давят.       — Держи, — Она вновь пугает меня своим появлением. — Повесить полотенце? Все-таки будешь ужинать?       — Я в кафе поела, — отмахиваюсь, не глядя на неё.       Укутавшись в халат, кое-как спускаю с себя полотенце и передаю Куропатке. Стискиваю зубы.       — Спасибо, — буквально выталкиваю из себя, но будто бы глотаю ком грязи. — Как хорошо, что тебе нечем заняться, и ты прислуживаешь мне.       Становится немногим легче. Но и Куропатка вновь улыбается. Во мне с новой силой вспыхивает стыд.       — Не против бутербродов?       Молчу, и она уходит. На минуту, не более. Возвращается в том же прекрасном расположении духа. Шуршит пакетом, возится с бутербродами, хоть и не получила ответа. Снова и снова вызывает во мне ненавистное чувство.       Хочу плеснуть ей чаем в лицо или залепить туда же бутербродом. Наконец вывести её. Заставить орать на меня, оскорбить, ударить. Только бы не улыбалась со всей своей теплотой и спокойствием. Только бы не терпела, не снисходила до меня, не пыталась понять и помочь. Пусть ненавидит — правдивее, честнее будет.       — Вообще-то я хотела с тобой серьёзно поговорить, — Она опять начинает тихо, подходя со спины. — Хотела вначале наладить контакт, чтобы тебе было комфортнее, но сейчас… Кажется, лучше вмешаться теперь так грубо, чем медлить ещё.       Снова молчу, только вопросительно вздергиваю брови. Но уже чувствую, о чем пойдёт речь. Догадываюсь, что её братец подослал. И наверняка давно. А она тянет. Действительно ли, контакт хотела наладить?       — Ты ведь ещё проводишь время с тем парнем? Кириллом, верно? — Я киваю медленно, глядя на неё со всем вниманием. — И вы с ним… иногда занимаетесь сексом.       — Не твоё дело, с кем, когда и как я трахаюсь!..       — Понимаю… Да, конечно… — Выдыхая, Куропатка прикрывает глаза. — Алина, вы с ним предохраняетесь?       — Ерунда!.. Залетают не с одного или двух раз. К тому же, аборт сделать — как высморкаться. Кажется, мне даже согласие родителей уже не нужно.       — Дело не только в беременности. Ты знаешь, сколько у него девушек было до тебя? Чем они могли болеть? Или он сам? Да, некоторые болезни можно вылечить, даже просто. Но это проблемы со здоровьем, так или иначе. А твоё собственное здоровье должно стоять для тебя на первом месте.       Под её внимательным, встревоженным взглядом меня вновь пробирает стыд. Снова вспоминаю маму. Её наставления, всегда мягкий голос и почти такой же взгляд.       — Давай завтра перед уроками сходим, сдадим анализы, для спокойствия. А после уроков, если хочешь, запишу тебя к гинекологу.       — Тебе какое дело?!.       — Ты близкий и дорогой человек для того, кто очень дорог мне. К тому же, женскую выручку никто не отменял. Я вижу, что тебя что-то гнетет, вижу, как ты переживаешь, как тебе непросто. Понимаю, ты не станешь мне открываться, поэтому хочу помочь, как могу. Тебе ведь не нужны ещё большие проблемы…       — Ладно! Только прекрати уже нудеть!       Куропатка снова озаряется улыбкой, от которой меня тошнит. И я не скрываю своих чувств, кривлюсь в ответ. Она тихо смеётся и вдруг касается моей кисти, стискивает пальцы. Очень мягко, осторожно. И убирает руку почти сразу, приметив мой взгляд.       Добившись своего, меня оставляют в покое. Я тоже не задерживаюсь на кухне, воспылав желанием закрыться ото всех в спальне. Но спрятаться от мыслей не выйдет.       Я снова иду к шифоньеру и распахиваю дверцу, снова скидываю халат на пол. Смотрю на свое тело с синяками тут и там, с редкими царапинами. Выгляжу помято и чувствую себя ничем не лучше. Как вещь, которую уже не раз передавали из рук в руки, роняли, нечаянно ударяли, царапали.       Отчего-то вновь вспоминается, как меня грубо лапал дружок Кира, как он сам был спокоен. Отвращение и стыд снова отдают горечью во рту. Мне неприятно от самой себя. От волос, уже чуть потускневших; от лица, украшенного кольцами и лабретом; от чёртовых синяков на шее воротит. Я вынимаю кольцо из губы, одно за другим из брови, снимаю лабрет. Лицо сразу становится каким-то по-детски милым и простым, беззащитным. Накручиваю прядь на палец, как будто от этого вся краска вымоется. Невольно вспоминаю себя образца трехгодичной давности. Меня пробивает дрожью.       Я привыкла к себе такой. Это моя естественность, моя суть. Уже смутно помню себя без проколов и сколько-нибудь цветных волос. Тогда я была помладше и выглядела… обычно. Сейчас, избавься я от всего, — останусь обнаженной. Как тогда. Уязвимой, брошенной. Но сейчас все это причиняет не меньшую боль. Моя броня даёт сбой и теперь колет меня изнанкой.