Без тормозов

POV Автор

      Ожидания оказываются томительными, умаляя радость, наслаждение новизной праздника. Все должно было быть иначе: радость, восхищение своим новым статусом, общение с коллегами, новая жизнь. Но выходит скверно. Мысли слишком далеко, чтобы радоваться, быть в коллективе. Они там, рядом с нагловатой ученицей выпускного класса. Как она? Все ли получается? Что она чувствует? Не дискомфортно ли ей?       Молодая часть коллектива временно собирается отдельно. Сегодня посвящают двоих: его и Павла Дмитриевича — молодого физика. Рядом Ольга Григорьевна — немногим младше, работает уже год. Поздравляет, говорит напутственные слова, улыбаясь им, как своим ученикам, и сама смеется от этого.       — Вот прям хорошо помню, какая вы пришли, Ольга Григорьевна, — полушутливо начинает Эдуард Михайлович, наклоняя свой бокал сока в её сторону. — Такая испуганная, с большими глазами, тихая и скромная. Как? Чего? Куда? А в этом году уже класс ведёте. Иван Игоревич, вы у нас хваткий, деловой, глядишь, тоже руководство доверят на следующий год. Или кто в декрет соберётся, а, дамы?       — Вот вы все ждёте, Эдуард Михайлович, — укоряюще качает на него пальчиком Карина Ярославовна. — У вас-то стаж идёт, а нам годы убавляют. Вот было бы у меня уже восемь, а так шесть.       — Кому как. Вот наша Ангелина Олеговна свои десять в следующем году будет праздновать, — бокал сока наклоняется в сторону учителя литературы.       Она улыбается, тая смешинки в глазах, и поднимает взгляд на супруга. Ладонь Венедикта Родионовича мягко сжимается на её талии.       — А на этот год из молодых два юбиляра — Инга Юрьевна и Венедикт Родионович, — подмечает Кристина Ярославовна и улыбается коллегам.       Разговоры крутятся у стажа. Кто с опытом, вспоминает свой первый год, опыт классного руководства. Потихоньку собираются кружки поменьше: женские и мужские, одногодок, пар. Иван недолго стоит рядом с физиком и учителем информатики. Василий Самуилович увлечённо говорит о новых компьютерах, что хочет выручить для школы. Послушав, отходит к двери. Начинается новый урок, уже шестой. Алина, должно быть, уже закончила.       Зайдёт ли она? Скорее побежит с друзьями гулять, веселиться. Или же заглянет? Надежда на её привязанность, симпатию к нему сбивает дыхание. Иван, как будто прячась, осторожно выходит в коридор.       Шумят школьники. Ребята разных возрастов собираются компаниями, чтобы идти гулять, в гости к кому-то. Наверняка среди этих голосов есть и голос Алины. Её твёрдый, нагловатый голос. Иван вслушивается в голоса, медленно идя на шум. Спускается на первый этаж, с высоты вглядываясь в макушки уходящих. Её теперь не так просто заметить. Он усмехается этой мысли. Ещё месяц назад он бы безошибочно выхватил её взглядом из толпы, приметив яркие волосы. Сегодня, словно издеваясь, Алина почти сливается с такими же старшеклассницами.       Взгляд выхватывает фигуру, чуть выше многих. Светлая макушка, резковатая, стремительная походка. Она. Иван идёт следом, удерживая её фигуру взглядом. Когда школьников вокруг становится меньше, замедляет шаг. Алина заходит в женскую раздевалку, и Иван останавливается. Факт почти откровенного преследования оглушает его. Он оглядывается, старательно сохраняя прямоту осанки, невозмутимость. Медленно подходит к двери, за которой она скрылась.       Почти побежал за ней. Как неразумный, оглушенный чувствами мальчишка. Совсем недопустимо, вопиюще даже. И стоять здесь — перед дверью в девичью раздевалку — верх некомпетентности. Но ей может быть важен разговор сейчас, поддержка, совет. Или она хочет побыть одна? Может быть, он навязчив? Может, вся забота, все внимание к ней — не порыв помочь, а…       Иван стучит осторожно, опасаясь находящего осознания. Переводит дыхание. Играть в кошки-мышки с самим собой и, тем более, с Алиной он не намерен. Стоит ли бежать? Вначале убедиться, понять. Признать. А для этого нужен шаг. Вот этот шаг.       Звучат шаги, приглушенные дверью, и ручка поворачивается. Яркие, как ясное летнее небо, глаза встречают его взволнованно. Не плачет. В воздухе витает терпкий запах сигарет. Её губы, язык наверняка сейчас терпкие на вкус.       — Алина, у вас все в порядке? — отбивая ненужную, аморальную мысль, спрашивает Иван.       — Да, вполне.       Пожимая плечами, она опирается на дверной косяк, будто принимает его на пороге своей комнаты. Но взгляд её затуманен, будто мыслями она не с ним.       — Хотите обсудить прошедшие занятия? Можем выпить чаю или кофе за разговором.       Очень настойчиво. До неприличия. И Иван хмурится, понимая это. Алина же усмехается, и в глазах вспыхивают смешинки. Она готовится съязвить.       — Вы для этого меня преследовали, Игорь Иванович? Что у вас в этом вашем чае — отрава или приворотное зелье? Может, вы и вовсе маньяк?       Весело фыркая, она неторопливо проходится по его фигуре взглядом, оценивая свое предположение. Иван с трудом держит спокойствие, взволнованный её колким вопросом, пойманный врасплох. Тянет улыбнуться ей в ответ, и он позволяет себе эту улыбку, придавая лицу благожелательный вид.       — Вижу, настроение у вас хорошее, Алина. Значит, все прошло и правда хорошо. Наверняка собираетесь продолжить день с друзьями?       — Да, мы…       Осекается. Поднимает на него растерянный взгляд, хмурится, чуть прикусывает нижнюю губу. Досада сбивает всю веселость, привычное нахальство. И Иван, тронутый этой переменой, едва не подается вперед. Не стоит её касаться, брать за руку, обнимать. Любое из этих действий — прямое нарушение этики. Она его ученица, юная девушка, держащая на плечах и без этого много проблем. Любое проявление симпатии от него — новая проблема и боль для неё.       — Тогда хорошо вам провести время, отдохнуть. Будьте осторожны в городе.       — Угу.       Он отступает почти насильно, разворачивается. Если десять минут назад бежал за ней, то теперь сбегает. Уже не от неё — от себя. Вдруг понимает, насколько важным, интересным для него был бы тот разговор, та встреча, которая не состоялась. Он хотел, чтобы она прибежала к нему, по-обыкновению нагловатая, пышущая своей неповторимой, заразительной энергией, рассказала, как прошли уроки. Что бы было в её словах? Восхищение или, напротив, недовольство? Поделилась бы она каким-то воспоминанием из детства, какой-то мыслью, впечатлением? И сколько бы он мог сказать в ответ, чтобы ни сказала она, в каком бы настроении ни была.

***

      Отражение все то же, но он пристально всматривается в каждую деталь. В лёгкую щетину, упрямо сжатые губы, кончик носа, бледные веснушки, напряжённые брови. В собственные глаза смотреть стыдно. Потому что увидит там ужас отца, осуждение матери. Справедливо.       Почему так вышло? Когда тонкая грань между педагогической, человеческой помощью и симпатией стерлась? Когда он взглянул на неё не как учитель, а как мужчина? В чем его вина? В чем ошибка? Мысль, взгляд, её слова — что нарушило эту границу?       Симпатия Алины ему понятна. Отец отдалил от себя, когда перевёл в новую школу, может, ещё раньше. Старший брат — разница года в три-четыре? Вероятно, между ними конфликт. Тот парень — старше на несколько лет. Она просто увидела в нем образ старшего, того, за кого можно ухватиться, за кем можно идти. Это даже неплохо, не перейди Иван ту черту. Тогда бы он мог её направить, поддержать, трезво перенести девичью привязанность. Для неё все это наверняка пройдёт, стоит ей встать на ноги, влюбиться по-настоящему.       Почему возникла его симпатия? Что выделило её для него среди других старшеклассниц? Впрочем, так ли важна причина, когда стоит купировать следствие. А взять себя в руки необходимо. Будет ли просто? Возможно ли просто игнорировать собственный внезапный интерес? Ведь все свои слова, все действия, лишние взгляды он возьмёт под контроль. Это дело чести и принципа. Но то, что внутри… Не укрепится ли чувство? Не навредит ли восприятию, оценке действительности?       Чувства невозможно запереть на замок — слишком живое, подвижное свойство психики, даже материи. Жесткий контроль сохранит достоинство и чувства Алины, но…       Педагогика — осознанный выбор. И симпатия к ученице — редкий риск, не исключение. Иван не думал об этом, не воспринимал всерьёз, ведь воспитание, личная выдержка, видение цели исключали такую возможность. Но почему-то оказалось иначе. Где-то принципиальность, сдержанность дали трещину. Да и можно ли контролировать возникающие реакции, первые искры чувств? Нет, бесполезно. Можно лишь взять под контроль то, что уже есть. И он сделает это. Сохранит облик достойного человека, педагога, мужчины.

Конец POV Автор

POV Алина

      Залетаем с ребятами в Мак. Оккупируем столик на четверых — в тесноте, да не в обиде. Пока ждём заказ, продолжаем обсуждение уроков. Ребята в восторге. Света вела музыку — всего три урока, но она воодушевлена до предела. Фрида бурчит на малышню из-за орфографии, Ярик шёпотом — все ещё боится нагоняя — рассказывает, как заключил пари с десятиклассником и обыграл его в какой-то мальчачьей стрелялке; Олег гогочет над шуткой, которую вынес изумленным семиклашкам. Я почти не говорю. Слушаю, наблюдаю за ними, даже искренне смеюсь, но не хочу говорить о своих открытиях, воспоминаниях и прочей ерунде.       Воздух пропитан не самыми аппетитными ароматами. Вдыхая через раз, с тоской вспоминаю запахи беляшей, бензина и пыли, что впитались в асфальт автовокзала. Вот там были и свобода, и юность. Здесь… Даже не пойму, что так пахнет, от чего слегка воротит. Теперь точно не жалею, что пришла сюда впервые в отличие от некоторых «крутых» бывших одноклассников. Если бы мне дали выбор, Мак или шаурмичная за углом, я бы выбрала последнее.       — Эй! Алинка-малинка, приём! — пинается Олег. — У тебя вид страдальца.       — Угу, спасибо…       Дернувшись, сама въезжаю ему в плечо. Олег запоздало отстраняется, и я почти заваливаюсь на него. Он набавляет, обхватывая мои плечи и увлекая к себе на колени. Пальцы второй руки ерошат волосы на макушке. С писками и возней пытаюсь выбраться. Помогает ловкий укус предплечья. Олег сам одергивает руку.       — Ай-яй! Паразитка ты, Алинка!       — У меня ещё и бешенство, — показываю ему язык.       — Не сомневаюсь.       Фрида громко цокает языком, привлекая внимание. За спиной звенит табло, оповещая о готовности заказа. Внимание самой ужасной и великой отвлекается.       — Мальчики, сходите, — отправляет без раздумий и вновь смотрит на меня. — А как у тебя прошло?       Пожимаю плечами. Мальчики ворчат, лениво и неспешно выкидывают свои конечности из-за столика, потягиваются. Фрида замечает моё внимание на них и щурится.       — У тебя было что-то поинтереснее нашего? — подаваясь вперед, спрашивает тихо.       — Пф! Откуда?       — Ты так посмотрела на них… Будто не хотела при них говорить, а это значит, что что-то там особенное.       — Шерлок из тебя не очень, — хмыкаю с улыбкой. — Просто отвлеклась на них. Не было ничего такого. Семиклашки про пирсинг спрашивали, пятиклашки… Эти почти с открытым ртом смотрели. Десятый разошёлся… придурки просто.       — Приставали? — с сочувствием выдыхает Света и подвигается ближе ко мне.       — Языками трепали. Ничего такого.       — Н-да, примитивный разум — увидели симпатичную девчонку, и давай перья распускать!       Фрида закатывает глаза.       — Мальчишки! Порой смотрю, и удивляюсь, что на МРТ им выдаст, что мозг есть! Ведут себя, как олухи и сборище безмозглых обезьян!       — Фрида! Они просто… дурачатся. Может, не умеют или им неловко показывать себя воспитанными хорошими мальчиками.       Фрида громко фыркает на слова Светы, но молчит: парни возвращаются. При них не продолжаем. Но я смотрю на Олега, на Ярика и улыбаюсь. Мне даже нравится показная мальчишечья идиотия. Они такие… Забавные, что ли? Пытаются казаться крутыми, но выглядят дурочками, и это почему-то трогательно. Может, я просто к Жеке привыкла? Не могу на парней смотреть критично. К тому же, затронь их сейчас, и они расскажут о том, какие девчонки дурочки.       Сидим недолго. Перекусив, идём гулять. Пока ещё более-менее тепло и сухо, таскаемся по городу, зависаем в парке. Нет желания плестись к кому-то домой, чахнуть за фильмами, приставкой или настолками. Вот и гуляем, пока вечерняя прохлада не разгоняет по домам.       Квартира встречает схожей прохладой. С кухни веет ароматом котлет, и я, пока разуваюсь, невольно задумываюсь о помощи Куропатке. Кормить лося брата, конечно, её забота, но ведь накладывать мне тарелку совсем не её забота, а она делает. Надо будет подумать, как это сделать так, чтобы не унижаться объяснениями, да и в кулинарии я не сильна. Может, после школы, когда она на парах? Можно будет и девчонок звать, если они захотят париться на кухне.       — Алина? Будешь ужинать?       Куропатка, выглядывая из двери кухни, едва не доводит меня до сердечного приступа. В пальцах ручка — наверняка весь стол завален тетрадями и учебниками.       — Привет. Да, минут через двадцать. Пока в душ.       — Хорошо, я накрою. Костя обещал пораньше прийти, хотел узнать, как у тебя все прошло.       Фыркнув, топаю к спальне. Вот уж с кем нет желания говорить. Хотел он! А больше ничего не хотел?       — Ты, кстати, очень хорошо сегодня выглядишь, — вслед замечает Куропатка.       — Потому что похожа на обычную школьницу? — язвлю, не сдержавшись.       Не слушаю ответ, подчеркнуто громко закрывая дверь. М-да, спокойствия на них не хватает. Может, взять тарелку, кружку и опять спрятаться в спальне? Скажу, что домашка, ЕГЭ и допы давят. Лучше лишний раз на задачи попялюсь, чем буду рассказывать Косте о сегодняшнем дне. Ведь и мама наверняка позвонит, начнёт выспрашивать. Как от них отделаться? Семейка же мне на голову!       Вечер выжимает соки, и я жалею, что иду в душ до ужина, а не после. Родители придумывают звонить по видео, Костя цепляется. Фу! После этого хочется зависнуть в горячей воде и пене под подбородок. Поздно. Единственная пена, с которой резвлюсь — от моющего для посуды. После ужина спроваживаю братца с его невестушкой и благородно мою посуду, включив себе музыку погромче. Потом гашу свет и забираюсь с пачкой сигарет на подоконник.       Закрываю дверь, подперев её стулом. Окно же открыто настежь, как тогда в августе. Только теперь стыло, пахнет влагой и осенью. Этот запах вянущей травы, листьев тонет в терпком аромате дешёвого табака. Прислоняя лоб к стеклу, с удовольствием втягиваю дым в горло и медленно выдыхаю, заполняя пространство вокруг себя дымкой и терпким ароматом.       Холодно. Минута-две, и тело охватывает озноб. Я терплю, прижимая коленки к груди, обхватывая их руками. Тру ладонями икры и бёдра, плечи. Но уходить, прекращать не хочу. Хочу рядом… Его…       Он входит на кухню. К черту стул, от него не хочу прятаться, закрываться. Смотрит на меня. Долго ли? Хочу, чтоб любовался, мечтал… пока я не замечу его. И он проходит ко мне. Руки уверенно разворачивают к себе и он целует меня. Напористо, запуская пальцы в волосы, давя ладонью на затылок. Свободная рука давит на поясницу, подвигая меня ближе к нему.       Его запах, теплый, терпковатый, как нагретое лучами солнца дерево, страницы старых книг. Я жадно вдыхаю этот запах. Хочу прижаться к его обнажённой коже своей, такой же обнажённой. Ощущать его губы на шее, грудях… Его руки. Хочу целовать его, прикусывать кожу, вжиматься ногтями…       Между бедер тянет. Я опускаю ладонь на бедро, веду выше, к промежности. Хочу здесь. Почему бы и нет? Но не спешу. Оглядываюсь на дверь, осматриваю окно. Тушу сигарету и оставляю в блюдце, соскальзываю на пол. Торопливо закрываю окно и почти бегу к себе. Не расстилаю постель, только отодвигаю в сторону покрывало вместе с одеялом и ныряю в тепло. Накрываюсь с головой и неуклюже тащу вниз шорты вместе с трусами, задираю футболку.       Ладони обхватывают груди, сминают. Мягкие, соски упираются между пальцев. Хочу, чтобы вместо моих были его ладони, большие и тёплые. Одна ладонь по животу к промежности. Влажно, тепло. Мягко давлю пальцами на клитор. Чуть ниже, раздвигая пальцами половые губы. Глубоко, но так мало. Приятно, но… Хочу его, внутри себя. Представляю, и по телу бежит дрожь нетерпения. Так мало, но я жадно двигаю тазом, рукой. Ткань простыни, пододеяльника приятно трется о спину, ягодицы, соски, живот… Хочу под ним, жестко, быстро… Под ним…       Облегчение приносит слезы. Так обидно и тоскливо, холодно. Почти невыносимо. Пусто внутри, холодно снаружи… Почему так? Я не заслуживаю тепла, ласки? Никогда не заслуживала. Может, от него тем более ничего не заслуживаю?