Без тормозов

POV Алина

      Не спится. Я укрываюсь с головой, только нос оставляю открытым, и с силой сжимаю веки. Мысли крутятся у разговора с чёртовой директрисой и того, что было после. Не хочу об этом думать, но мозг не отключается. Скидываю с себя одеяло и бью подушку. Снова, сильнее. Хватаюсь за концы и бросаю на постель, опять бью кулаком. Двумя. Беспорядочно и сердито, представляя лицо той женщины, историка, Кира, Кости, Куропатки, матери, отца.       Черт бы их побрал! Всех вместе! Ублюдки! Чёртовы… Ублюдки! Каждый! Ненавижу! Всех ненавижу! Что б их!.. Сука! Почему?! Почему?..       Выдыхаю, зажимая рот кулаком. Вздохи мешаются со всхлипами, рванными, скупыми. Я зажимаю кулаки, и ногти давят на ладони, впиваются в кожу. Кусаю кулак, чтобы не заорать. Запихиваю вглубь слезы и боль, давясь, и тело пробивает дрожь, будто кости лопаются, не вмещая этот ком. А я пробую, сильнее сдавливая зубами кисть, давя ногтями на ладони.       Мне хочется все перевернуть. Расплакаться. Громко, чтобы все сбежались ко мне, начали жалеть и утешать. Утешали ли меня когда-то? Да, не единожды, но… Хотела ли я этого? Хотела ли быть слабой девочкой, с которой все возятся, восхищаются ею, радуют подарками, ходят вместе куда-то в цирк или на аттракционы? Я как будто всегда была сама по себе, и не нуждалась в чужих заботе и внимании, мне чужда была ласка, и подарки, походы были неинтересны. Может, потому что не знала, что это такое? Как нормальные девочки, ровно сидящие за столом в красивом платьице, читающие книжки и играющие в куклы, все такие опрятные, нежные и способные ко всему? А я как будто бы и не умею ничего, ничем не выделяюсь.       Снова укутываюсь с головой и ложусь, сворачиваюсь клубочком. Вспоминаю, как собственные пальцы освобождали пуговицу из петли, и внутри горела жажда его прикосновений. Хоть на мгновение ощутить полуголой кожей тепло его ладоней, его пальцы на грудях. Но он опять остановил мои руки, одернул и отвернулся от меня, как от прокаженной. «Пустой секс без чувств, без привязанностей сделает вам только больнее…». Надо же, придумал такие слова!.. Пустой… Киру не было до этого дела — пустой он или полный, просто брал и все…       И все. Пустота. Всегда пустота. Лишь изредка рядом те, кто… Наполняет? Просто так. С Костей раньше было здорово. Мне ничего не было нужно, только бегать за ним хвостиком и слушать с открытым ртом. С Жекой и Янкой было клево всегда. И с ребятами сейчас… А историк… Он тоже все время рядом, и ему, черт возьми, не плевать на меня! Но останавливает. Не хочет секса из принципа? Потому что учитель, а я ученица? Потому что не достойна его?       Всё-таки он педант и эдакий интеллигент. Весь такой правильный, аккуратный. Наверняка дохрена всего знает и ещё больше стремится узнать. И девушка ему нужна под стать, а не я — неряха без умений и со скверным характером. Хотя, готова поклясться, когда мы были близко друг к другу, у него встал. И меня веселит этот факт. Интересно, если бы мои пальцы были чуть ниже петлиц его брюк? Он бы, наверное, вскипел, как чайник, от стыда! Я бы глянула на его лицо, реакцию.

***

      Дни выдаются насыщенными. В пятницу историк сводит меня с Ангелиной Олеговной — учителем литературы, и Аллой Петровной — учителем обществознания, даёт планы по своим классам. После всех обсуждений с одной и с другой, заключаем, что по литературе от меня будет краткий исторический срез событий через литературу; а по обществознанию берусь подготовить доклад о историко-социальных факторах, влияющих на жизнь общества. В планы закапываюсь вечером, накидываю идеи для проведения. Всего три класса — кажется, что немного.       Впервые я занята как будто бы под завязку. На субботу договариваемся погулять с ребятами, и я не отказываюсь, но впервые ограничиваю себя во времени так строго, пытаюсь распланировать выходные от и до. Увлекаюсь. Составляю расписание на всю неделю. Как ни странно, плотная занятость воодушевляет. Я буду в движении эту неделю, следующую… Наверное, стоит поучаствовать и в других тематических неделях. Покажу этой пыльной директрисе с её палеолитным кругозором, как плохо я могу закончить.       Перед отчётом у историка неожиданно волнуюсь. На всякий случай разработала несколько сценариев урока, немного покопалась в интернете на этот счёт, и все равно чувствую себя неуверенно.       — Вы не определились, как именно будете проводить занятие для каждого класса? — просмотрев мои записи, спрашивает историк.       Когда взглядывает на меня, вижу улыбку и искру в глазах. Его забавляет это? Вызывает любопытство? Энтузиазм?       — Вы очень хорошо, целостно поработали над задачей, Алина. Все-таки меня восхищает ваш интерес к истории и ваше трудолюбие, касательно предмета. Но нужно будет выбрать что-то одно. Вам помочь?       Смущенная и растерянная, пожимаю плечами. Не успеваю спрятать эмоции от его слов.       — Ну, у седьмого контрольная… Я могу провести её в более легкой, игровой форме, чтобы не сбивать ваш план.       — Попробуете провести полноценный урок для десятого? С большим упором на регламент.       — Д… да, проведу. А пятый?       — Для них можно провести с большей интерактивностью. Чем младше возраст, тем лучше игра и наглядность. Сухие факты и цифры неинтересные и несколько сложные. А для ребят старше информацию можно преподносить сложнее, чтобы дофаминовая награда была сложнее в получении.       Он весело улыбается и щурит глаза, как мальчишка, готовый кинуться в эстафету с соперником. Я же непонимающе поднимаю брови, и историк смеётся.       — Наш мозг тот ещё лентяй и трусишка, Алина. Если коротко, то мозг легко запоминает и «питается» короткой, порой несодержательной информацией, и путь к награде быстрый и лёгкий. Мы не развиваемся. Но, если постоянно давать мозгу полезную и «тяжёлую» информацию, он будет набираться знаниями и опытом. Вы чувствовали удовлетворение от того, что прочитали, узнали что-то новое, приложив для этого некоторые усилия?       — В школе сложно такое упустить, — усмехаюсь я, вдруг загоревшись желанием поговорить с ним просто так, как с другом. — Особенно сейчас. Занятия, подготовка к экзаменам, эти ваши тематические недели.       — Вы брали ещё предмет на экзамен, кроме основных и истории? — вдруг спрашивает он.       — Обществознание. Оно как будто близкое истории. Может, пригодится.       — Решили, куда поступать?       Вопрос, приевшийся и утомивший, смущает до чёртиков. Секунду назад я была как будто бы умной, интересной ему, а теперь… опять я — неумеха без целей и осознанности.       — Нет, — признаюсь со стыдом.       Черт, какая же я глупая перед ним!       — Ничего страшного, Алина. Думаю, вы вскоре определитесь. У вас есть тяга к познанию, энтузиазм, не забывайте об этом.       От его мягкой улыбки, тёплого взгляда становится только гаже. Стискивая зубы, сжимаю кулаки, пытаясь закрыть, спрятать, зажать внутри желание разреветься перед ним. На миг представляю, как расплачусь, и он бросится ко мне с утешениями, обнимет… И я окажусь в его руках, смогу ощутить тепло, силу его тела, его запах, дыхание на своей коже… Пальцы слабеют, и тело наполняет теплом, лёгкостью. Я поднимаю взгляд на него, встречаю его внимательный, участливый взор, и отворачиваюсь.       — Ну… Я пойду? — бормочу торопливо и уже отступаю от стола.       — Да, конечно. Обращайтесь, если возникнут сложности. И удачи в подготовке.       Я киваю, борясь с желанием закрыть уши руками, чтобы не прислушиваться к его интонациям. Ухожу торопливо, унося в себе смятение. Снова хочется вспороть себе грудь или пробить череп, чтобы выпотрошить все, найти то, что не даёт мне покоя, и выкинуть к чертям собачьим!

***

      День учителя. Несколько лет назад обожаемый, полный мечтаний. Как иначе? Мама учитель, значит, мне тоже нужно. В начальной школе мечта запредельная — вырасти до красивой и взрослой одиннадцатиклассницы и провести урок. Выросла. И теперь неловко, глупо и страшновато. Дети. Что в их головах? Им же хочется веселиться в этот день, для них старшеклассница-учитель — повод для баловства, а не пример, авторитет. А я хочу… Доказать? Показать? Глупость! Ни выступлениями, ни этим фарсом ничего не докажу, только свою глупость.       Все сегодня нарядные и предельно строгие. И я — дурочка, не иначе — не сильно отстаю. Даже с пирсингом расстаюсь на один день, и теперь ощущаю себя голой и уязвимой под внимательными взглядами ребят. Одноклассники и моя компания пялятся на меня, не стесняясь, хотя теперь я выгляжу максимально обычно.       — Алинка, я тебя едва нашёл среди серых лиц, — шутит Олег и легонько толкает меня плечом.       — Ну тебя! — машет на него рукой Фрида и подмигивает мне. — Выглядишь здорово. Без своей безбашенной изюминки, но… Хорошо. Тебе идёт.       — Все-таки у тебя такое миленькое, нежное лицо, — прижимаясь с другого бока, тихо замечает Света и лучисто улыбается.       — Вы как, идём после уроков куда-нибудь? — перестраивает разговор Ярик.       — Ещё как!       — Конечно.       Переглянувшись, киваем и мы со Светой. Стоим пару минут, обсуждая, куда пойти, пока мероприятие не начинается.       Здешний праздник мало отличается от привычного мне. Поздравления, стихи, песни, вальс — это наверняка в каждой школе так. Теперь, в отличие от Первого сентября, участвую и я. Вместе с большинством на подпевке, с Олегом, Фридой и Леной читаю стихи. Когда выхожу со своим маленьким выступлением, ищу в зрительном зале историка. Произношу строчку за строчкой и смотрю на него, встречаю его взгляд. Он одобрительно улыбается, и меня пробирает волнением на последнем слове. Я отступаю, передавая микрофон Феликсу, и прячусь за кулисами.       Вручение букетов сопровождается вычиткой заслуг, оглашением наград и благодарностей. Вместе с параллельным классом по-очереди выносим букеты, грамоты и статуэтки. Мне выпадает поздравлять директора. Как бы не шептала просьбу поздравить историка, несу розы и статуэтку женщине, следящей за мной, как кобра. К счастью для себя, я далеко не пушистый зайка.       — Поздравляю, — вручая призы, говорю сухо и подаю руку.       Татьяна Владимировна придерживает меня, сжав пальцы вокруг кисти.       — Неплохо, Аверина. Вижу, услышала меня, — говорит она негромко и отпускает меня.       Не сдержавшись, кривлю ей рожицу, когда она отворачивается. Надо же, заслужила похвалу! Все твоё содействие, да?       Мысленно вычитывая директору, жду имени историка. Интересно и даже немного волнительно, что о нем скажут. Учитель за учителем. Заревская, Ивлеев — тоже молодые, но работают дольше. Наша Регина Евгеньевна — светится радостью, принимая цветы и грамоту. За ней химик Леонтьев, эдакая потеряшка в мире формул и органики.       — Преподаватель, который вошёл в коллектив совсем недавно, но уже успел проявить себя, как деятельный помощник и организатор мероприятий, и завоевать любовь и уважение учеников и коллег, — вот он! Вот! — Встречаем аплодисментами, несомненное открытие этого года — Ланской Иван Игоревич! Двадцать восьмое место среди учителей, кстати.       Двадцать восьмое! Не ниже десятого точно!       Историк поднимается на сцену, с улыбкой принимает букет и грамоту. Я смотрю на него едва не жадно, хочу снова словить взгляд. Он сегодня особенно официален: костюм, галстук, кажется, даже запонки мелькают на рукавах рубашки. Высокий, стройный, волосы аккуратно причесаны. Смотрю на его причёску, и так хочется запустить пальцы в неё, растрепать русые пряди, чтобы в беспорядке спадали на лоб.       Впереди занятия. Я начинаю с третьего урока, и у меня впереди полчаса, чтобы прогнать урок про себя и справиться с волнением. Уединиться негде, поэтому пристраиваюсь у стены на лестничной площадке. Бормочу про себя, что буду говорить. Чужие шаги тревожат в очередной раз, сворачивая все внутри в тугой узел. Я спешу заслониться тетрадью, где написан план занятия.       — Алина? Доброе утро.       От его голоса по телу будто лавина сходит.       — Доброе утро, — бормочу в ответ и выглядываю из-за своего укрытия, ищу, что сказать. — Поздравляю вас с удачным началом работы.       Черт! Слишком доброжелательно и подхалимно, аж тошно! Но историк тепло улыбается.       — Спасибо. Готовишься к уроку?       — Типа того.       — Волнуешься?       Дёргаю плечом, подбирая слова поядовитее, но его взгляд сбивает настрой. Внимательный, мягкий. Историк смотрит на меня и как будто бы взгляд отвести не может. Его темно-серые глаза, похожие на предгрозовое небо, кажутся темнее обычного. Явно поняв свою странную внимательность, он прочищает горло и отводит взгляд.       — Переживания — это нормально, может, даже хорошо. Ты справишься, Алина. У тебя получится удержать внимание, хорошо подать информацию.       — Я ничего не смыслю в детях, — признаюсь шёпотом и взглядываю на него.       Историк становится рядом, так же прислоняется к стене и неожиданно прячет руки в карманах небрежным движением. Плечом к плечу, совсем рядом. Я ощущаю себя ещё меньше обычного рядом с ним.       — Моя мама учитель начальных классов, — шепчу, больше не глядя на него. — Я понимаю, что к детям нужен подход. Есть разные методики, верно?.. А я ничего в этом не смыслю.       — Это не страшно, Алина. Ведь ты не дипломированный педагог, а всего лишь ученица, такая же, как и они. Просто будь собой…       — Себя мне лучше не показывать детям, помните? — усмехаюсь горько и все-таки взглядываю на него.       Иван Игоревич хмурится, смотрит на меня в ответ, прямо, с какой-то тоской, сожалением. Ему жалко меня, вот и все. Я для него, как бездомная собака, голодная, без лапы или с раненным глазом.       — Постарайся не принимать за истину слова директора, — говорит он тихо, спокойно. — В них есть доля правды, наверняка, но она ничего не знает о тебе, верно? А значит, не может судить о тебе правдиво. Только ты сама знаешь, что у тебя на душе, знаешь причины и следствие, понимаешь свои мотивы, мысли. Ни она, ни я, ни кто либо другой не может объективно оценить тебя, потому что не знает тебя так, как знаешь ты. Только твоя личная оценка имеет истинный вес и имеет значение для тебя, а все остальное — оценочные суждения, исходящие из чужих точек зрения, имеющих значение больше для оценивающих, чем для тебя.       — А что видите вы? — шёпотом, боясь услышать правдивый и болезненный ответ.       — Потерявшуюся, но все равно любознательную, упорную девушку. Тебе непросто сейчас. Не знаю, почему, но вижу это во всем. Но это не делает тебя плохой или глупой, злой. Тебе нужны время и люди, которые дают тепло и искренность. Мне кажется, что именно так ты сможешь пережить свою боль и крепко встать на ноги, определиться в жизни.       Горло пережимает, и к глазам подступают слезы. Я спешу отвернуться от него, спрятаться за тетрадью. Была бы возможность раствориться в воздухе, воспользовалась бы ей. Спряталась бы где-то от его слов, от взгляда, направленного на меня. И во взгляде ведь не похоть, не гнев, а внимание, участие. Невозможно терпеть.       — Удачи вам, Алина. Заходите после занятий, коротко обсудим все.       Он мягко сжимает мой локоть и отступает. Уходит по своим делам, а я остаюсь, вжавшись в стену, вцепившись в тетрадь. Сигнал таймера встряхивает, возвращает в действительность. Время пришло.       При моем появлении гомон среди пятиклашек утихает. Ребетня, улыбаясь и переглядываясь, рассаживается по местам. В классе царит оживление, лёгкое весёлое возбуждение. Кто-то с готовностью вытягивается мне навстречу, кто-то улыбается до ушей, кто-то шепчется и смеётся. Пятый класс — уже не дети, но далеко не взрослые, а так хотят ими быть.       Несмотря на лёгкий страх и растерянность, все проходит хорошо. Я вспоминаю некоторые примеры из собственного детства и предлагаю детворе для викторины объединить столы, разбиться на три команды и назваться в исторической тематике. Снова поднимается галдеж, смех и шум. Викторина проходит не менее оживленно, с хохотом, криками, спорами, детскими обзывалками и дразнилками. Я не стремлюсь унять этот лёгкий хаос, и мне удаётся поймать волну детворы. Не знаю, заручаюсь ли я их авторитетом, но под конец занятия одна из девчонок подходит ко мне, вдруг обнимает и выдаёт, что хочет быть похожей на меня.       Воодушевленное и искреннее заявление сбивает с толку. Девочка убегает, а я смотрю ей вслед и все ещё не знаю, куда себя деть. Вдруг вспоминается девочка, летом прицепившаяся ко мне в парке. Следом, почему-то вспоминаю себя в пятом классе. Вспоминаю, как выпросила у мамы ягодные духи из каталога, блеск для губ и фиолетовый карандаш для глаз. Моя первая косметика… Не считая липкой палетки для маленьких девочек, которую подарили родители. Даже не помню когда. Помню лишь, как измазались с Янкой и пошли гулять — показывать всем вокруг, какие мы взрослые и крутые.       Как и ожидалось, десятый класс к моему приходу красную ковровую дорожку не стелит. Один возраст стирает стремление к уважению и соблюдению дисциплины. Что с этим делать я так и не придумала.       — А нам по имени-отчеству обращаться? — с широкой улыбкой осведомляется один из мальчишек.       — А нельзя будет оценку получить за свидание? Кафе или кино, что хочешь? — через несколько минут затрагивает другой.       Остроумные шуточки так и сыпятся в мой адрес, звучат пошлости. Парни гогочут, подбадривая друг друга, девчонки либо хихикают, либо пинаются, чтоб шутки наконец смолкли. Я пытаюсь вспомнить что-то из выражений историка в ответ на мои выходки, но не выходит.       — Ребят, успокойтесь, меня интересуют парни постарше, — не нахожу ничего лучше для ответа.       Смех и улюлюканья заглушают мои следующие слова. Мне не удаётся установить контроль. Пытаюсь проводить урок, но то и дело теряюсь, уступаю шуткам и смеху, не решаясь переходить на крики и жёсткие одергивания. Меня как будто переезжает катком, и я беспомощно барахтаюсь на асфальте с переломанными конечностями, передавленными органами. Кажется, ещё никогда мне не было так паршиво. И как Иван Игоревич справляется с таким? С моими постоянными выходками? А я ведь не одна такая! Неужели он чувствует тоже самое?       Старшеклассники истощают. Когда иду на следующий урок, не жду ничего хорошего. Готовлюсь к новому хаосу. Хорошо, что закончится это быстро, а потом мы с ребятами вырвемся из этого дурдома, пойдём есть какой-нибудь фастфуд и дурачиться между собой.       Седьмой класс встречает похожим гвалтом. Успокаиваются не сразу, шумно устраиваясь на места. Предыдущие уроки успевают расдухарить их, и ребетня ждёт продолжения развлечений. У меня не остаётся сил и желания успокаивать их.       — Вы такая классная! — выдаёт одна девочка, подпирая подбородок кулаком. — А пирсинг страшно прокалывать? Больно?       — Где как. Больнее всего было с губой, но в сравнении с проколами сосков, к примеру, это не так больно, — откликаюсь я и невольно улыбаюсь, вспомнив свое недавнее желание сделать ещё один прокол.       — А у вас есть тату? — подаёт голос мальчишка, выглядывая из-за соседки с передней парты.       — Нет, ещё не пробовала.       — А хотите?       — А как ваши родители? Ругались?       Внимание определённо завоевано. Я с трудом переключаю их на занятие, и шум почти не убавляется, но их энтузиазм и бойкость заразительны. Снова, наблюдая за ними, вспоминаю недавние школьные годы. Седьмой класс — кажется, так далеко. Первый пирсинг, мелки для волос, первый серьёзный макияж — это так въелось в меня, а тогда начались скандалы, ругань с отцом, мамин шок. Неужели я тогда была такой… небольшой? Ещё ребёнком? А сейчас?       Кажется, мелочь, а каждый урок подкидывает пищу для размышлений, приносит свой дискомфорт. Когда отпускаю ребятню с урока, перевожу дыхание и опускаю голову на руки. Голова немного гудит, в теле томится напряжение. Мне хочется пойти к историку и поговорить обо всем, спросить о его опыте, просто пообщаться, побыть рядом. Он, как ни странно, действует на меня успокаивающе. Либо рядом с ним, либо в одиночестве. А от тишины меня уже воротит. Но захочет ли он быть рядом? Даже полчаса, что у меня остаются до сбора с ребятами? Я все время ему навязываюсь… Может, лучше забиться на время куда-нибудь, выкурить пару-тройку сигарет и поразмышлять в одиночестве?       Перемена короткая, поэтому, когда мне требуется уединение, коридоры услужливо пустеют. Долго слоняться по школе не хочу, и прикидываю, куда бы приткнуться. Решаю спрятаться в женской раздевалке. Там и без сигаретного дыма запах не самый свежий, и я без сомнений открываю окно. Глянув на мигающую пожарную сигнализацию, остаюсь стоять на скамейке и кое-как вынимаю сигареты и зажигалку, зажав рюкзак коленками.       Первая затяжка приносит облегчение. Я вдыхаю горячий дым как можно глубже, и в голову слегка ударяет. Медленно вдыхаю, направляя струю дыма в открытое окно. Вспоминаю, как курила как-то на кухне, рядом с Киром, и в груди щимит. Неужели я для него ничего не значила? С первых дней? Каждую нашу встречу? А значил ли он что-то для меня? Что я хотела найти в нем? Что вообще люди ищут в отношениях? Зачем создают семьи?       В жизни столько вопросов. Ответишь на один — возникнет два. Или будешь искать ответ вечность. И есть ли ответы на некоторые вопросы? Есть ли правда? Чем и кем определяется правота? Может, люди сами придумывают для себя верные пути, решения? Или называют их верными, потому что так удобнее, спокойнее? Есть ли что-то или кто-то, кто определяет правоту, поощряет за верный выбор и карает за неправильный? Или судьями себя величают те, кто так же может быть судим такими же?       Уединение резко прерывает стук в дверь. Сигарета выпадет из пальцев и, чиркнув краем подоконник, падает на скамейку, рассыпая пепел. Я тушу её носком ботинка и сметаю на пол, к плинтусу. Спрыгиваю со скамейки. Страх и странное предвкушение сдавливают грудную клетку. Кто ещё будет вежливо стучать и не открывать дверь следом, как не он?