Ханаанский блюз

Глава 4 Что же было дальше? Дальше было самое счастливое и самое страшное лето в моей жизни. Счастливое — потому что весь июнь мы с Маджидом провели вместе. В мае поехали заграницу вдвоем на целых две недели, погуляли по Амстердаму, Берлину, Вене, Праге… По вечерам ходили в клубы, днём — в музеи, или просто шлялись по улицам. Маджид не любил треки на природе, кемпинг и прочий экстремальный отдых. Он был настоящее дитя города. А я был готов гулять где угодно — лишь бы с ним. По ночам мы находили самые злачные места города и пробирались в бары и клубы, в которых не было ни одного туриста — только местные. Под утро добирались до отеля, и уже в лифте он забирался ладонями мне под рубашку, а в номере сдирал с меня одежду за считанные секунды, и прижимался ко мне всем телом, наслаждаясь долгожданной близостью. Я не мог понять, что он во мне нашел — за исключением некоторых черт лица, доставшихся мне от деда, в моей внешности не было ничего примечательного. Да и те — никто давно уже не обмеривает носы и лбы линейкой. Потом я бросил об этом думать, и просто получал удовольствие от путешествия и прохладных майских дней, которых у нас в стране так мало. Я идиот — мне надо было настаивать на поездке в июле. Может, так ничего бы не случилось. Но я даже не думал про такую возможность: в июле должны были начаться экзамены, и я планировал сидеть дома безвылазно и заниматься. Но человек предполагает, а армия располагает, и, приехав домой из аэропорта, я обнаружил в почтовом ящике вызов на месяц резервной службы. На весь июль. Звонок связному офицеру не помог, как не помог и разговор с взводным командиром, Дори. Оставалось только одно — переставить все даты экзаменов на август, когда сдают хвосты двоечники и невезучие вроде меня, и готовиться к целому месяцу жары в тяжёлом обмундировании. Маджид спросил тогда невзначай, где я обычно нахожусь в резерве. Надо было мне промолчать. Если бы… Вот уже пять лет, как мои мысли идут по одному и тому же кругу. Если бы я просто не явился бы на призыв… Ну и что случилось бы? Максимум, посадили бы меня на какой-то срок. Если бы он знал хоть немного, чем именно я занимаюсь во время службы — он думал, что меня призывают на обычную охрану поселений в Рамалле, а больше этого я ему сказать не мог. Если бы я не сказал ему, что отправляюсь в Рамаллу… Если бы у него не было там дальних родственников… Если бы я не был так откровенно удручен этим нежданным-негаданым вызовом, а он не решил бы, что идеальным способом меня подбодрить будет поехать в Рамаллу к этим самым родственникам и там сделать мне сюрприз… В наше оправдание могу сказать, что мы оба были влюблёнными идиотами. Другого объяснения нашим действиям я просто не нахожу. Весь июнь прошел незаметно, как один день. Я дописывал последние дипломные работы, судорожно читал тонны литературы, решал задачи. Он пропадал целыми днями на работе, возвращаясь оттуда поздно вечером. Сбрасывал свой пиджачный костюм и галстук (невиданная редкость в наших широтах), купался, переодевался в домашние джинсы и майку, и становился похож на обычного студента. Своим родителям он сказал, что переезжает в Тель Авив к университетскому знакомому — да-да, тому самому, который тогда поперхнулся стейком. Многие студенты снимали квартиры на пару, иногда и по трое-четверо человек, так что ничего удивительного в этом не было. Чета Альхади нас не навещала, только его сестра, Эмма, приехала пару раз на ночёвку, и мы втроём ходили по разным культурным мероприятиям: на концерты, в Камерный театр, на модные выставки. Тот факт, что вечером мы с ним удалялись в одну спальню, она не комментировала никак. Она вообще была очень сдержанной и тактичной девушкой. Мои родители тоже не знали — по крайней мере, пока. Я собирался им рассказать про Маджида, приведя его на семейное празднование Нового года, в сентябре. Он, узнав о моих планах, только усмехался:  — Думаешь, за праздничным столом они нас обоих не убьют? Оторвут нам головы и поставят на стол вместо бараньих. Я отмалчивался, самому было страшно. А в начале июля я собрал свой огромный армейский рюкзак и переоделся в старую форму. Я был сонный и недовольный. А Маджид только загадочно улыбался мне за завтраком и говорил, что я не успею соскучиться. Надо было мне настоять и узнать, что он имел ввиду. Если бы я знал… Потащил бы к его отцу за шкирку и потребовал бы заковать сына в их дворце на весь июль, пока я не вернусь. Но я был занят своим рюкзаком, своими мыслями, своей тоской. Поцеловал его, и так мы попрощались. Далее вспоминать о том, что произошло тем июлем мне все тяжелее. Если мог бы — просто опустил бы эту часть. Но я расскажу. Я поехал на призывную базу, а оттуда — в пункт назначения возле Рамаллы. Первые несколько дней были обычными: тренировки, стрельбище, радость от встречи с друзьями, посиделки в палатках с вечными байками про работу, учебу, женщин. Я наконец-то увидел своего лучшего друга ещё со времён срочной службы. Томер служил со мной все три года, но жили мы далеко друг от друга, и в основном перезванивались, но бывало, что ездили друг другу в гости. Он рассказал, что собирается жениться, я его поздравил, конечно. Маджид звонил мне по вечерам, мы общались; я, к сожалению, мало что мог ему рассказать, а он и не расспрашивал. Болтали разные глупости, которые говорят друг другу любовники по телефону. Ждали встречи. На четвертый день началась операция, ради которой нас призвали. Поздним вечером мы вошли в деревню, где, по данным разведки, находились командиры их группировок. Нам указали на три дома. Я, Томер, Дори и ещё несколько наших прошли к самому большому дому в деревне. Трехэтажный особняк, такой же, как и у Маджида. В ту секунду моя интуиция пыталась мне что-то подсказать. Но тогда я не понял, что именно. А потом было уже поздно. Мы вошли в дом. Снаружи было темно, но внутри на первом этаже горела лампа, и я видел ступени, ведущие наверх. Дори указал нам с Томером на незаметную дверь во дворике — она почти не была видна — скорее всего, ее специально обозначили на карте операции, и мы пошли в ту сторону. Другие пошли в обход дома, или стали бесшумно подниматься по лестнице наверх. В ту же секунду случилось сразу несколько событий. Слева раздалась короткая очередь из автомата, и мы инстинктивно пригнулись, хотя стреляли не в нашу сторону. Внутри дома послышались крики на арабском, и мы развернулись с автоматами туда. И ещё — я повернул голову к Томеру, чтобы сказать ему что-то, и, как в замедленной съёмке увидел, как из окна третьего этажа на него падает тяжелый бетонный блок. Я не успел даже открыть рот. Блок упал ему прямо на голову, и никакой шлем не мог его спасти. Он упал, обливаясь кровью. Я поднял голову к тому окну и увидел на фоне освещённого окна человека в черной майке, который наблюдал за нами. Увидев меня, он нырнул вглубь дома. А я… Ярость, скорбь, злоба — я почувствовал, как жажда мести, как какой-то дикий огонь, пожирает меня изнутри. Побежал в дом, держа автомат наготове. Прицелился на лестницу, готовый в любую секунду пустить очередь. Краем глаза заметил, что ко мне бежит Дори. Заметил фигуру в черном на самом верху лестницы. Вскинул автомат и пустил очередь. Почему я не подождал ещё хотя бы секунду? Потому что если бы я не выстрелил, то увидел бы, что за тем типом, который бросил на Томера блок, идёт тот, кого здесь никак не должно было быть. Маджид. Я не сразу понял, что это он. Просто увидел, как два тела скатываются по ступеням вниз. На секунду почувствовал мрачное удовлетворение, узнав в первом человека в черной майке. А потом… Потом я увидел лицо второго. Я кинулся к нему, забыв обо всем.  — Мадж! Он не отвечал. Он был уже мертв. Кровь насквозь пропитала его белоснежную рубашку, прошитую в груди и в животе пулями от М-16. Моего М-16. Все, что было потом, смешалось у меня в какую-то безумную кашу в голове. Дори схватил меня за руку и потащил к выходу. Я не хотел уходить — или хотел хотя бы взять с собой Маджида. Я дотащил бы его до больницы и может быть, спас бы — по крайней мере, так мне казалось в тот момент. Дори вцепился в меня как клещ, и потащил буквально за шкирку наружу. Я отбивался, но он даже не замечал этого. Мы выбрались из дома и тут я понял, почему он меня тащил. Наши все уже были снаружи, вместе с ещё четырьмя задержанными, лежащими на земле, как кули. Тут же я увидел тело Томера. Он лежал, прикрытый тканью, и там, где была его голова, было почти черно от крови. Дори встряхнул меня, и прошипел:  — Куда ты прешь, Розенберг? Жить надоело? А если там ещё кто-то остался?  — Там мой друг — ответил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не скатиться в истерику. Я говорил через силу, еле осознавая, что произношу.  — Какой ещё друг? Друзей там нет.  — Маджид Альхади. Он не из их людей. Я его знаю. Дори смотрел на меня пару секунд своими пронзительными синими глазами.  — Все, кто там сейчас внутри, мертвый или живой — враг. Потом будем разбираться.  — Нет. Сейчас. — я чувствовал, будто нахожусь в какой-то жуткой параллельной реальности, и все ещё не верил, что все происходит на самом деле. Может, мне показалось? И там не Маджид? Кто-то, похожий на него. Родственник. Он же говорил, что у него здесь есть родственники. Что ему самому-то тут делать? Отчаянное понимание внезапно пронзило меня. Он приехал к родственникам. Решил сделать мне сюрприз, последовав за мной, как жена декабриста (его мать делала по ним докторскую и любила про них рассказывать) — и попал в самый центр операции, которую наш штаб готовил уже несколько месяцев. Он не мог знать, конечно. И я не мог бы ему сказать, при всем своем желании. Я почувствовал, как по щекам у меня текут слезы. Томер. Маджид. Я потерял сразу двоих — и своего друга, и свою любовь — за каких-то пятнадцать минут. Я сам, своими руками, убил человека, которого любил больше всего на свете. Осознание этого буквально раздавило меня. Дальше я уже мало что помнил. Помнил, что мы как-то вернулись на базу. Дори что-то втолковывал мне — судя по всему, он понял, что в здании был посторонний, и теперь пытался что-то с этим делать, как-то вытащить меня сухим из воды. Я не знаю, на какие жертвы он пошел, что именно наврал всем, включая своих собственных командиров, всему штабу, родителям Маджида — словом, всем, кто был замешан в этом грязном деле. Я сам был маловменяемым, и ни на что не реагировал. Меня под шумок быстро отослали домой, и постарались сделать все, чтобы имя мое не оказалось ни в одном из рапортов об операции — спасибо тому же Дори. Экзамены я отменил, взял академический отпуск на год. Хотел просто бросить все, но родители смогли достучаться до меня и убедить сделать перерыв. Самым тяжёлым были похороны. Я пошел и к Томеру, и к Маджиду. Не знаю, как я вытерпел этот ад. Кроме его сестры, о нас никто не знал, поэтому я был просто одним из толпы, на меня никто не смотрел. Но рыдания его матери и сестры раздирали меня на мелкие клочки. Я съежился в каком-то углу, чтобы не видеть, не слышать, не осознавать, что убийца, которого они тут проклинают раз за разом — это я. Я каждую секунду жалел, что пришел — но не придти не мог. Похороны Томера были не менее трагичными. Не хочу вспоминать. И никакая свершившаяся месть не сделала скорбь по нему легче. После похорон я поехал домой и заснул. Спал, просыпался, и засыпал снова. На звонки не отвечал. Вещи Маджида забрала Эмма, а мне протянула ключи от его машины.  — Бери, он хотел бы, чтобы она была твоей. Документы сам переведи на себя. Я не хотел брать, но она просто кинула ключи на стол и ушла. Сначала хотел продать машину, потом, когда сел в нее и разрыдался от запаха его духов — оставил. Пару месяцев она просто стояла у меня под окнами, потом я начал ее водить. Сначала украдкой, как вор. Потом привык. К сентябрю мои родители поняли, что со мной неладно. Они думали, что на меня так подействовала смерть друга, валили все на посттравматический синдром после военной операции. Никто не знал, что там случилось на самом деле. Даже Дори не знал всей правды. После того, как все средства были испробованы, ко мне заявился дед. С тех пор, как мои родители перебрались в Бней Брак, он жил отдельно, но услышав от них о том, что я совсем отбился от рук, просто собрал свои вещи и переехал ко мне. Только ему я смог рассказать все, что произошло. Мне казалось, что мы поймём друг друга — два преступника, скрывшихся от справедливого наказания. Я был и прав и не прав. Он понял и принял все, не обвиняя меня, и сохранил мою тайну так же, как я хранил его. Но он также считал, что мне нужно взять себя в руки и двигаться дальше. И чем больше времени проходило с того лета, тем сильнее я чувствовал его разочарование во мне. Так прошло почти пять лет.