Ханаанский блюз

Глава 5 За пять лет боль улеглась. Я смог закончить учебу, заодно выучился и на переводчика. Я заново научился общаться с людьми, улыбаться, разговаривать по телефону с родителями — изредка. Научился не плакать каждый день. Научился жить с фактом, что я — убийца. Мне помог в этом дед. Он терпеливо выслушивал мой спутанный поток мыслей вслух, все мои «если бы в тот день», все «я виноват, что» и так далее. Иногда говорил что-то вроде: «Он сам должен был иметь голову на плечах и не лезть туда» или «А если бы тот тип тебя прикончил бы?» Или: «Ты же не знал». Это мало помогало. Однажды он сказал:  — Да, Миха, ты убийца. Хочешь себя наказать? Вижу, что хочешь. Тогда живи с этим всю жизнь. Делай все, что от тебя требуется, и даже больше. Я так живу, как видишь. А больше ты ничего сделать не можешь. Это было правдой, и это помогло. От резервной службы меня освободили подчистую — тут тоже постарался Дори. Я позвонил ему после этого, чтобы поблагодарить. Он сказал:  — Не вздумай кому-то пикнуть о том что там было, Миха. Мы все за это дорого заплатим. Понял меня? Забудь. Живи.  — Я понял — отозвался я. Даже если у меня были мысли пойти с повинной к родителям Маджида, к армейским командирам или ещё куда-нибудь, после этого разговора я понял, что потяну за собой слишком много людей. Моя жизнь, конечно, не стала прежней: я оставил мысли о работе в компании — почти пять лет у меня не возникало никакого желания работать с другими людьми. Эти пять лет я тщательно избегал отношений, длящихся дольше, чем пару встреч. С семьёй тоже старался не встречаться слишком часто — большинство их разговоров сводилось к теме обустраивания моей личной жизни, и к тому, что мне обязательно нужен хороший еврейский мальчик, или девочка — смотря, кто со мной об этом заговаривал. Такие разговоры были невыносимы — и на продолжительное время мои контакты с семьёй практически свелись к нулю. Дед мой тоже не жаждал с ними общаться. Так мы и жили вместе. Хотя Яков не давил на меня, как мои родители, желая, чтобы я поскорее остепенился и нашел бы себе пару, его рефреном было: «хватит страдать». Он считал, что моя зацикленность на его прошлом, как и на моем преступлении, есть признак слабости моего характера.  — На что я терпеть не могу эту Цилю — сказал он мне как-то раз — но эта женщина пережила потерю всей своей семьи, включая собственного годовалого ребенка. Родила ещё троих детей. А ты? Посмотри на себя, тряпка.  — Она не убивала своих родных — возразил я — она просто была жертвой обстоятельств.  — И в таком случае ей, конечно, было куда легче, чем тебе — саркастично ответил мне дед. Я заткнулся. Что я мог сказать, он был прав. Скорее всего, дедовские методы помогли — раны затянулись, нестерпимое чувство вины притупилось. Да и не может человек жить столько лет, думая только об одном и том же. Я и сам понимал, что готов отпустить прошлое. Во всяком случае, когда Гай позвонил мне вечером с известием, что я принят на работу, я принял его предложение, не раздумывая.  — Приходи завтра в девять утра — сказал он, поздравив меня — а сегодня отдохни, у тебя будет тяжёлый день.  — Спасибо за совет, и за работу — отозвался я. Посмотрел на деда. Тот с интересом прислушивался к беседе.  — Ты доволен? — спросил я его, закончив разговор. Он пожал плечами.  — Ещё рано говорить. И, Миха.  — Да?  — Будь осторожен. Я не понял.  — Не вывали на него всю ту историю. Я не поверил своим ушам.  — Ты серьезно думаешь, что я могу такое сделать?  — Не думаю. Но предупредить обязан.  — Я не проговорюсь — ответил я. На следующее утро я проснулся за час до будильника. Не мог заснуть, представлял себе свой первый день на работе. Пытался предугадать различные ситуации, и как себя буду вести в том или ином случае. Потом понял, что занимаюсь полной ерундой, встал и пошел умываться. Дед тоже уже был на ногах, и молча поставил передо мной кружку с кофе и тарелку с бутербродами.  — Спасибо — сказал я.  — Не дай никому сесть тебе на шею — напутствовал он меня.  — Не дам — пробормотал я. Вышел из дома раньше, чем планировал, и доехал довольно-таки быстро. Получалось, что я приехал за полчаса до назначенного времени. Включил радио, и сидел ещё минут двадцать, наблюдая за входом в здание, где находится офис компании. Наконец, увидел Гая, который подошёл к зданию со стороны стоянки. Он меня не заметил. Вместо того, чтобы сразу зайти вовнутрь, он вытащил пачку сигарет и закурил. Я посмотрел на часы. Мне пора было заходить — не хотелось опаздывать в первый же день. Я заглушил мотор и вышел из машины. Гай увидел меня, когда я подошёл уже к самым дверям здания.  — А, Миха. Доброе утро. Добро пожаловать, и удачи. Иди наверх, я скоро приду и проведу тебе ориентацию первого дня. Познакомлю с нашими сотрудниками.  — Спасибо. Я пожал ему руку и поднялся наверх. В небольшой кухне я приготовил себе кофе, и, дождавшись Гая, прошел с ним в его кабинет. Первый день прошел в суете и бюрократических делах: чтение и подписание договора, знакомство с сотрудниками, обычные разговоры и расспросы. Наконец, около одиннадцати часов, я смог сесть за свой рабочий стол в небольшом кабинете, включить компьютер и начать работать. Работа была нетрудной, но всё-таки все было мне непривычно. Было странно сидеть тут, понимая, что невозможно пойти прогуляться в парке под домом, принять душ, прилечь минут на пять. За стеной раздавались звуки телефонных звонков и разговоров, смех, стук по клавиатуре. Звуки офиса. Я включил тихую музыку в наушниках, чтобы заглушить все лишние помехи, и углубился в работу с головой. Вечером ко мне зашёл Гай.  — Ну как тебе первый день на работе? Я посмотрел на часы. Было почти семь вечера.  — Неплохо.  — Ты не вышел пообедать днём? — спросил он.  — Вышел, купил внизу сэндвич.  — Я имею ввиду, с коллегами.  — Это обязательно? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком жалобно.  — Нет, конечно — рассмеялся он — просто подумал, что ты мог бы так быстрее со всеми познакомиться. Но как тебе удобнее. Я понимаю, что после долгих лет работы из дома трудно стать душой компании. Так что — не волнуйся. Делай все, как хочешь. Я облегчённо кивнул. Не то, чтобы я был против общества других людей. Наоборот, я согласился на эту работу, чтобы хоть с кем-то общаться, кроме своего деда. Но мне все же требовалось какое-то время. Мы с Гаем тем временем вышли из офиса и пошли на стоянку, где стояли наши машины.  — Подвезти тебя? — спросил он.  — Я приехал на своей — отозвался я.  — Если хочешь, я могу заезжать за тобой по утрам, подвозить до работы. Мне нетрудно — сказал он. Мне стало не по себе. Нет, я прекрасно понимал, что он показывает свое расположение. И что он явно был во мне заинтересован. Но я сам был к этому не готов. Абсолютно не готов. По крайней мере, пока.  — Не стоит, я предпочитаю водить сам. Мне надо идти, увидимся завтра — сказал я, стараясь поставить точку на этом разговоре. Он задумчиво кивнул мне, и смотрел, как я иду к своей машине. Дома меня ждали дед и горячий обед. После обеда я понял, что устал за этот день сильнее, чем ожидал. Лег спать пораньше, но на свою беду, проснулся посреди ночи. Пошел на кухню попить холодного сока. И услышал то, что не слышал уже много лет — голос деда, говорящего во сне. Стиснул зубы, мечтая заткнуть уши, как ребенок. Из всей нашей семьи только я знал немецкий достаточно, чтобы понять, что говорит во сне мой дед. Моя бабушка, на свое счастье, всю свою жизнь спала по ночам как убитая. Отец и его сестры были очень сильно предубеждены против всего немецкого, и язык не учили из принципа, как и многие в их поколении. Их не особо интересовало то, что Яков Розенберг говорил во сне — что хорошего может сказать человек, выживший в концлагере? Мои братья вообще не особо дружили с иностранными языками. Со мной дед смог утолить свою тоску по родному языку. Я схватывал языки легко, и быстро стал понимать все, что он говорил. В детстве я мог даже неплохо разговаривать на немецком, но позже много чего забыл из-за отсутствия практики, и теперь у меня оставался в основном пассивный запас. Дед научил меня на свою беду — он не знал, что разговаривает по ночам. Мне хватило одной ночёвки у бабушки и дедушки в семнадцать лет (родители отослали нас троих к ним на ночь из-за грандиозного потопа, когда после зимнего ливня нам залило весь первый этаж), чтобы услышать то, что он скрывал от всех уже полвека. Отрывки фраз, приказы, имена. Я не хотел слышать, но дом был старым, с плохой звукоизоляцией, а я не мог заснуть на новом месте, и слушал. В ту ночь я так и не смог заснуть. Я не верил — не мог поверить, что такое возможно. Решил, что не так все понял. Набирался духу более месяца. И, в следующий раз приехав к ним, дождался, когда бабушка уйдет к соседке пить кофе, и подошёл к нему. Разговор я начал на немецком.  — Я слышал тебя, когда ты говорил во сне. Он даже не вздрогнул.  — В самом деле?  — Кто такой Курт Нитшке?  — Понятия не имею — ответил он.  — Ты называл его имя.  — Вот как — сказал он равнодушно. Его льдистые глаза смотрели на меня так, что мне стало очень страшно. Больше всего мне хотелось замять этот разговор, сделать вид, что ничего не произошло. Скорее всего, я смог бы это сделать. Но мой рот словно сам произнес:  — Ты сотрудничал с нацистами? Юденрат? Он посмотрел на меня пару секунд молча. Потом рассмеялся. Холодно и отрывисто.  — Нет, Миха. И на твоем месте я бы закончил этот разговор прямо сейчас.  — Нет — сказал я.  — Что ты слышал? — спросил он жёстко. Я, как мог, вывалил на него все, что услышал. И пока говорил, практически уже понял все сам.  — Бабушка знает? — спросил я шепотом, холодея от мысли, что моя любимая, добрая бабушка могла столько лет прятать опасного преступника.  — Нет. И не узнает. Ты понял? — сказал он. В ту секунду он говорил именно так, как нацисты в фильмах. Отрывистый грозный лай.  — Я понял — сказал я осипшим голосом.  — Иди к себе в комнату — приказал он. Я повернулся и вышел из дома, даже не попрощавшись с бабушкой. После этого я год не был у них дома — до самой ее смерти. В школе у меня начались проблемы, и именно тогда туда вызвали мою мать. Тайна моего деда жгла меня, не давала мне спать, дышать, учиться. Я смотрел на своего отца и видел, как он похож на Якова. Смотрел на себя, и понимал, что и во мне его кровь обрела продолжение. Ненавидел себя за это. Моим братьям повезло больше — они пошли в мать — темноглазые, с характерным шнобелем. К концу школы я смог взять себя в руки, и сдать все экзамены с отличием. Не оттого, что смирился с фактами, а потому, что понял, что ещё немного — и мне навяжут психолога. Почему-то я был уверен, что тот сразу же сможет выжать из меня всю правду про Якова. Сейчас я понимаю, что это было смешно — вряд ли школьный психолог стал бы копать так глубоко. Но тогда этот страх помог мне вытащить себя из того состояния, в котором я находился много месяцев. После школы я пошел в армию — в боевые части, как и многие в нашем классе. На похороны бабушки приехал уже в форме. Помню, что зашёл в ее дом, и понял, что в последний раз, что видел ее, даже не попрощался с ней. Конечно, я говорил с ней после этого по телефону. Но тот последний раз… Потом я увидел деда. Он сидел на старом низком диване, и выглядел постаревшим лет на десять. Я увидел одновременно и своего деда — Якова Розенберга, с которым мы были так дружны в моем детстве — ведь только я мог говорить с ним на немецком. И в то же время — жесткое лицо нацистского офицера. Тогда я ещё не знал, как было его настоящее имя. Он посмотрел на меня коротким взглядом, отвернулся. Я тоже не мог подойти к нему, чтобы выразить свои соболезнования. Так и не подошёл тогда. Мы начали общаться только к концу моей службы в армии, когда мои родители начали все больше и больше придерживаться традиций, а потом переехали из Тель-Авива в Бней Брак. Я не собирался переезжать с ними, не собирался перестать есть чизбургеры, ходить по субботам в кино и гулять с девушками. Но кроме них, мне некуда было возвращаться на выходных. Вся семья моей матери уже давно была религиозной, а с сестрами отца я почти не общался. С девушкой своей я в то время уже расстался, и у меня оставался выбор — либо сидеть на базе безвылазно, а на праздники отправляться в гости к семьям, которые принимали таких же отщепенцев, как я, либо идти на поклон к деду. Я выбрал второе. Когда он услышал мой голос по телефону, я был готов к тому, что он просто бросит трубку. Но он ответил.  — Приезжай на выходные — сказал обычным своим сухим голосом.  — Спасибо — прошептал я. Ехал к нему с тяжёлым сердцем. Хорош я был — воротил нос от него четыре года, а сейчас на брюхе приполз. Я ожидал злорадства или мести, но он просто накормил меня домашним обедом, велел мне кинуть все свое белье в стиральную машину, и показал комнату, которая отныне стала считаться моей. В тот раз мы почти не разговаривали, но я приезжал к нему каждые три недели, и продолжать молчать и дальше было невозможно. Постепенно мы стали общаться, хоть и не так, как в детстве. Однажды я набрался храбрости и спросил его:  — Как было твое… настоящее имя?  — Курт Нитшке — усмехнулся он. Я очнулся от воспоминаний, запотевший стакан с соком холодил мне руку. Я выпил его залпом и, стараясь не прислушиваться, прошел к себе в комнату, надел наушники с музыкой и так и заснул до утра.