Hearts Are Compatible

— Знаешь, Коннор, революция, восстание, свобода андроидам… — начинает Хэнк, присев обратно за потрёпанный жизнью неустойчивый столик. — Всё это, конечно, хорошо, но обычным людям теперь здесь даже есть нечего. Вы же, ребята, не едите, а о нас, жалких людишках, уже совсем не заботитесь. Коннор тихо прокручивает серебряную монету между пальцами — просто не может по-другому, когда нервничает, — надеясь, что лейтенант не обратит на это внимание и не взбесится снова. Его умиротворённое состояние слишком приходится по душе не желающему лишних конфликтов (особенно в данный конкретный момент, после всего минувшего) андроиду. — Я тут думал, — сканировал и проводил анализ вероятного развития событий, на самом деле. — Может, вам стоит уехать отсюда? — Коннор смотрит в глаза Хэнку и надеется, что делает всё правильно. Это будет лучше для него. Для них обоих. — Ненадолго. Пока вся эта ситуация с девиантами не наладится. — Когда это из андроида-помощника-детектива ты стал андроидом-нянькой? — не отвечая на вопрос, грубым тоном спрашивает Хэнк. Попытка прочесть его эмоции не завершается успехом. Лейтенант никогда не был открытой книгой, и даже у андроида, созданного для идеальной интеграции в общество, не получается понять — за грубостью стоит грубость, или отчаянно прячется искренняя благодарность. Как ответить на его вопрос Коннор, честно, и не представляет. Не может вспомнить, когда именно его главным приоритетом стало защитить Андерсона, а не следовать навязчивым указаниям Аманды. Возможно, это было тогда, на крыше, в тот момент, когда вместо погони за девиантом, он предпочёл спасти лейтенанта. А может ещё раньше, когда он явился в квартиру пьяного, склонного к самоубийству Хэнка посреди ночи (предварительно проверив несколько баров), хотя мог самостоятельно отправиться на расследование. И андроид игнорирует этот вопрос. — Я слышал, что в Канаде хорошо, — это практически можно назвать ложью. Не в том плане, что страна плохая, просто Коннор знает об этом не понаслышке. Он старательно делает вид, будто не провёл половину дня, изучая климат, население, пищу и даже списки лучших баров в ближайших к Детройту (вряд ли Хэнк захотел бы уехать слишком далеко отсюда — всё-таки, вся его жизнь находится в этом городе) городах Канады. Но он притворяется, просто потому, что не хочет быть назойливым. Просто из-за того, что его по каким-то причинам стало навязчиво волновать мнение Андерсона, хоть он и даёт себе отчёт в том, что ему не принадлежит. — Хочешь вытурить всех людей из города, чтобы дать девиантам спокойненько его взять и развалить? — с усмешкой язвит Хэнк, как бы намекая, что это лишь безобидная шутка. Но Коннор этого естественно не понимает. — Я не хочу, чтобы, в случае чего, девианты развалили город вместе с вами. — У меня нет проблем с девиантами, Коннор, — отвечает Хэнк, приложив руку ко лбу. Коннор смотрит на него исподлобья. — Будь они, сидели бы мы здесь, мирно разговаривая? — Предполагаю, что нет. — Отлично. А теперь пойдём и возьмём в магазине какую-нибудь заморозку и… — Замороженная еда проходит обработку и содержит продукты низкого качества, — Коннор смотрит своими карими щенячьими глазами (тоже для идеальной интеграции в общество?), и Хэнк ловит себя на мысли, что не может им сопротивляться, так что заранее готовится к сбалансированному обеду, тёплым тапочкам и всему, что ещё этот мерзавец может придумать. — Ещё и робот-диетолог, чёрт бы тебя побрал. И за что мне такое чудо на голову свалилось, — Коннор вопросительно смотрит на лейтенанта, думая, что значит «свалился на голову», ведь ничего подобного он точно не делал, но задать вопрос не осмеливается, лишь быстрее перебрасывая монетку между руками. — И оставь ты уже эту чёртову монету, Коннор! Всё-таки заметил.

***

Ночи в Детройте холодные и, проснувшись, Маркус ловит себя на мысли, что нужно найти убежище, где есть централизованная система отопления, даже если это нужно не всем. Найти дом или квартиру не является сложной задачей, ведь большинство людей (88,6% — сообщает главный новостной портал) покинули город. Неизвестно, надолго ли. Неизвестно, что дальше произойдёт, как правительство собирается реализовывать указания андроидов и как собирается налаживать отношения между ними и людьми. Вряд ли вторые будут положительно настроены и готовы принять сущность девиантов. Некоторые до сих пор не верят, что у тех есть эмоции и чувства — для них это всё ещё правдоподобная имитация, лишь сбой в системе, породивший огромную последовательность ошибок. Ошибка. Вот, кем их считают, лишь погрешностью. Недоработкой. Плохо прописанным элементом в коде. Погрузившись в поток несущихся в голове мыслей, Маркус и не замечает, как доходит до уже слишком детально изученного им участка. «Центральное кладбище Детройта» — гласит безжизненная каменная табличка около входа. Кладбище обычно считается мрачным и опустошающим местом, и с этим не поспоришь. Но, на самом деле, кладбище, на котором неделями не было человеческой ноги — вот воистину жуткое зрелище. На могилах больше не лежат разнообразные цветы тёплых оттенков, лишь завядшие, скорченные веточки. Раньше тут было достаточно много людей, не желающих забывать своих ушедших родственников, друзей и родственных душ, но сейчас место вечного упокоения абсолютно пусто. И только Маркус приходит сюда минимум два раза в неделю, чтобы поделиться с Карлом своими рассказами о жизни и выживании андроидов. Каждый раз, когда приходит сюда, он задумывается — сделал ли всё правильно, и горд ли за него Карл. Маркус присаживается на влажную от подтаявшего снега землю и рассказывает не только о том, что происходит, но и о том, что он при этом чувствует. Копит в себе человечность. Андроид рассказывает ему о новых картинах своего авторства, и на краткое мгновение ему кажется, что лучи света падают на могильный камень, во время его монологов на тему искусства. Маркус воспринимает это как одобрительную улыбку. Он говорит много, находит это возможностью отпустить всё, что накопилось, знает, что порой люди заводят для этого дневники и обещает себе однажды попробовать. Рассказывает Карлу о том, как они с Саймоном помогают остальным андроидам реабилитироваться после пережитого. Ещё о том, что Саймону нравится, когда он играет на фортепиано, и о том, как лихорадочно Маркусу нравится улыбка Саймона. Он пытается описать все воспоминания максимально ярко и детально — так, будто пишет собственный роман, а не говорит о своих похождениях с умершим. Карл был слишком важен, он стал отцом для него, самым близким человеком. Маркус не добился бы всего этого, если бы Карл не доказывал ему каждый день, что он живой и заслуживает понять и испытать такую многогранную вещь как счастье. Все учения Карла прошли не зря, ведь Маркус действительно может поклясться, что счастлив в данный момент. И будет счастлив до тех пор, пока его народ обживает свою долгожданную свободу. Пока он понимает, что все необходимые жертвы были не напрасны, и все уничтоженные андроиды не будут нечестно забыты. Когда рассказать уже нечего, Маркус оставляет у надгробия красную розу, сорванную в зимнем саду, и три раза про себя прочитывает эпитафию. Около выхода с кладбища его встречают оживлённые голубые глаза, и в голове Маркуса уже крутится его следующая картина.