Welcome to N

Население города 990 450 человек

Дейв выбежал из шкафа, выставив нож вперед. Ярость и адреналин взбудоражили кровь. Уже не было страшно, сердце не разрывало грудь так, как минуту назад. Хотелось жить, сильнее всего на свете. Хотя где-то внутри он чувствовал, что этот бой, как и двадцать лет назад, мог стать последним. Но ничего. Пустота. Лишь осколки вазы на старом паркете в коридоре. Ни скрипа полов. Ни ужасающего дыхания. Просто ничего. Дейв еще несколько раз осмотрелся по сторонам, сжимая охотничий нож в трясущихся руках. Немного выглянул в коридор, но и там не было и души. Тварь либо исчезла, либо затаилась. Хотя при последней встрече с ней Дейв понял, что она была не из тех, кто выжидал, когда добыча стояла на расстоянии вытянутой руки. Бишоп вышел следом, направляя пистолет по сторонам. — Где оно? — Лично мне нравится ответ «нигде». — А ей нравится вкус твоих глаз, болван. Под кроватью? За занавесками? Черт, у меня за спиной? — У тебя за спиной лишь обсосанный нами шкаф. Успокойся. — Ты сам слышал скрип половиц. Здесь точно кто-то был. — Плевать. Я хочу чая. На старости лет Дейв полюбил две вещи: сигареты и крепкий чай с чабрецом. Заварив пару чашечек из чайника на маленьком комоде, он поставил их на стол вместе с упаковкой подсохшего печенья и с иронией в голосе сказал: — Чем богаты, тем и рады. Жрите и не подавитесь раньше времени. Вам еще помирать. — Взаимно, Дейв, — сухо ответил Бишоп, не спуская пистолета с коридора. — Бетси, малышка, ко мне, — позвал старик любимую овчарку, которая обычно охраняла его кукурузную ферму, не вылезая из конуры. — Бетси, твою мать! — Черт, Дейв, оно может быть еще здесь, а ты о своей старой суке печешься. — Моя старая сука переловила ублюдков больше, чем все твои сопляки вместе взятые. Я ей жизнью обязан, так что заткнись, пей чай и жри печенье. Эх, Бетси… Порой мне кажется, что она вовсе не собака, а эта, ну как ее, ну баба с огромными сиськами и в волчьей шкуре? — Главное — успей с ней переспать, пока Тварь не вернулась, — Бишоп нажал на предохранитель, но не спешил убирать пистолет в кобуру. — Очень смешно, просто обхохочешься. Дейв снял со стены охотничье ружье, протер его сухой тряпкой и нежно поцеловал в деревянный приклад. Затем прицелился в Бишопа, который скривился то ли от вкуса чая, то ли боли в спине. Нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, но не из ружья, а откуда-то с улицы. — На секунду мне показалось, что ты решил свести со мной счеты. — Да нет, черножопый, тебе показалось. Если я захочу свести с тобой счеты, одной пулей в лоб ты не отделаешься. — Приятно слышать, что ты так высоко меня ценишь. — Бетси, сука, где ты? — Дейв выглянул в окно, но в будке собаки не оказалось. Зато колыхались заросли кукурузы, словно там было стадо козлов. — Наверное, ее выстрел вспугнул. Она же у меня как старый ветеран: любой резкий звук — и все, вокруг война, геи и коммунисты. — Ночное сафари здесь по-прежнему в моде? — На фермах все в моде: и секс с сестрами, и пирожки с табаком. Второе ты можешь и не любить, но вот первое обязан. — Ты же понимаешь, что отсиживаться здесь не выход? — А как по мне, ещё какой выход: засядем в подвале, нажремся, а когда Тварь вернется… гм… если вернется, то встретим ее либо шквальным огнём, либо старой доброй рукопашной. Бишоп обреченно вздохнул и, допив чай, немного наклонился к Дейву. — Тебе тоже страшно? Но в ответ старик лишь громко рассмеялся. — Страшно бывает, когда есть что терять. Лично мне терять уже давно нечего. Бишоп прекрасно знал, когда его смех был искренним, а когда — фальшивым. Дейв боялся. Боялся, как маленькая девочка зубастого монстра под кроватью, и каждой шуткой про смерть лишь пытался прогнать накопившийся в душе ужас. Он не замечал, как тряслись его руки, как от нервов появлялся зуд в ушах, а тиканье часов сводило с ума, как он сжимал неразряжённое ружье, словно портрет погибшей матери, нашептывая какую-то обрывистую молитву. Но самое главное, чего не замечал Дейв, — это то, что из старого потрескавшегося окна за ним уже вовсю наблюдало Нечто… *** — Опять бита, капитан, — Ганс обожал азартные игры, особенно если его соперником был начальник, который в пух и прах проигрывал ему уже вторую премию подряд. Бишоп, сидя в углу лифта, швырнул на пол очередную сотню наксов, после чего в гневе раскидал карты по всей кабине. — Ты просто везучий ублюдок, а я сейчас не в состоянии думать. Какой час мы уже здесь сидим? — Три, два, один, — отсчитал Ганс и, подняв выигранные деньги, радостно воскликнул: — Примерно пять часов, я думаю. — Отлично, — Бишоп поднялся на ноги и со всей силы ударил по кнопкам. — Где этот проклятый лифтер?! — Сидит дома, пьет водку и избивает собственных детей. Мы здесь надолго застряли. Вы же сами знаете, что коммунальщики чхали на Рандеву-стрит и спасти нас может либо чудо, либо чья-нибудь совесть. — Совесть? — Ну да. Совесть лифтера. Слышали про такую? Она точно такая же, как у повара, копа и, возможно, у мэра. Это когда человек лезет из кожи вон, чтобы сделать мир и свою работу лучше. В этой утопии все равны, живут в достатке, и там нет ни одного сломанного лифта. А еще там есть привычка бегать по утрам и не изменять женам. — Камень в мой огород? — Нет, камень в меня же самого. Вы же знаете, как я хочу жениться, чтобы изменить своей избраннице прямо у алтаря. Это же классика жанра. — А я хочу поскорее разобраться со всем дерьмом и выпить «У Сэма». — Нет, больше всего Бишопу хотелось закурить, но последняя зажигалка несколько часов назад упала в лифтовую шахту. — Если это дерьмо не поедет через пять минут, клянусь, я выпущу в него всю обойму! Неожиданно кабина лифта затряслась. Откуда-то сверху раздался скрежет металла. Замерцал свет. — Кажется, вы сильно ранили чувства этого «дерьма», капитан. — Я сильно раню эту скотину, если она сейчас же не заработает. Дьявол, как же меня все бесит. — Он сдержал свое обещание и стал долбить панель управления, как фермер забеременевшую дочь. Свет вновь засиял, но скрежет усилился, отчего казалось, будто нечто снаружи понемногу вскрывало кабину огромными когтями. Полицейские подняли головы. — Есть предположения, что там наверху? — Ганс потянулся к кобуре. — Насрать, что там. Ворвется внутрь — получит пизды. — Ярости Бишопа не было предела. Он сделал еще пару ударов, после которых лифт неожиданно тронулся. Вскоре дверцы открылись, и Стембер, громко похлопав в ладоши, вышел из заточения, словно несправедливо осужденный детоубийца. Ганс же, собрав разбросанные карты в колоду, выполз следом и с наслаждением потянулся во весь рост. — Как же приятно размять косточки, пока их не переломали. — Не помнишь, квартира того парня на самом углу была? — Сэр, время близится к полуночи. Может, отложим допрос на завтра, а? — Нет, мне уж больно твоя история про утопию понравилась. Возможно, если начну доводить работу до конца, то не буду заглядываться на каждую задницу. — Ваше право, вы начальник, — Ганс остановился возле двери с надписью «пятьдесят». — Ненавижу эту цифру. — С чего бы это? — Переспать с кем-то хочется. Причем сразу с тремя. — Опять девочки-подростки? — Бишоп нажал на кнопку звонка. — Нет, сейчас пара брюнеток и одна парализованная старуха. — Не знал, что у тебя появились пристрастия к вяленому. — Сплюньте. Просто меня возбуждает человеческая зависть. Ну знаете: я наяриваю одну, вторую, а бабка все это время лежит на полу и тихо давится. Обожаю, когда завидуют мне, а особенно если это то, что я делаю в совершенстве.  — О боже, — Бишоп надавил на кнопку дверного звонка еще раз, но это не возымело никакого эффекта. Зато в квартире раздался звук, как если бы разбился целых поднос со стаканами. — Сейчас на нас наорут, как на обосранных бомжей в центральном доме культуры. — Ага, только потом они забудут про всякую культуру суток так на пятнадцать. Капитан убрал руку со звонка за секунду, как из квартиры вышел ошарашенный паренек лет двадцати. — Полиция восточного округа. Капитан Бишоп Стембер, — он раскрыл перед ним удостоверение. — Ваш балкон выходит прямо на Хвойный тупик. Скажите, в последнее время вы ничего подозрительного не замечали? Но паренек молчал, осматриваясь по сторонам словно в поисках привидения. Затем резко закрыл за собой дверь, оставшись с полицейскими один на один. Он дышал так, словно час провел без кислорода. Кашлял хуже туберкулезника, отчего Бишоп немного попятился назад и заткнул нос платком. Невысокий, в потрёпанном синем пуховике и рваных джинсах, он нервно теребил на лице давнюю щетину и маленький расцарапанный нос. Трясся то ли от страха, то ли от холода и, казалось, хотел на всех парах рвануть к выходу, если бы только не Ганс, который так не вовремя облокотился локтем о стенку. Паренек успокоился и, прижимаясь к двери, хриплым голосом ответил: — Простите, просто хозяин квартиры только что выселил меня на улицу. — Вот так за полночь? В разгар комендантского часа? — Он немного иных взглядов на мир и не считается ни с одним законом, кроме Божьего. К тому же в подъезде трубы всегда теплые, а мне большего и не надо, — Уоррен врал как мог, но под пристальным взглядом капитана полиции блефовать было нелегко. Сердце рвалось из груди, ноги подкашивались, а мысли о том, что если сейчас в квартире обнаружат труп, не давали ему покоя хуже маньяка за окном. — Я… недавно видел в лесу кое-что странное. — И что же? — Бишоп убрал платок в карман и, скрестив руки на груди, недоверчиво покивал головой. — Только давай быстрее, у нас еще обход по этажу. — На этом этаже больше никто не живет, кроме парочки одиноких стариков. Уж поверьте мне. Я все вам расскажу, но не здесь. — На чашечку кофе мы тебя точно не повезем. — Тогда с вашего разрешения проедем в полицейский участок. Этого же комендантский час не запрещает? Вам нужен свидетель, мне — место, где переночевать. Все счастливы, как мне кажется. Бишоп посмотрел на Ганса, но тот лишь неуверенно повел плечами. Ему была нужна информация, а парню место для ночлега. Рабочий день уже давно подошел к концу, так что терять, кроме лишнего получаса, в принципе нечего. — А как же подъезд с теплыми трубами? — Если приходится выбирать между вонючим подъездом и ухоженным полицейским участком, ясное дело, я выберу второе. Бишоп покачал головой. — Хорошо, двигаем, но не дай бог ты навешал мне лапшу на уши. Фу, что за вонь… Уоррен давно мечтал прокатиться по ночной Дарксайд-роуд. Оранжевый свет уличных фонарей, который падал на огромное безлюдное шоссе, отвлекал от плохих мыслей и уносил куда-то вдаль, где жизнь казалась слаще, чем водка с грудей порноактрис. Громадные сосны росли по обеим сторонам, уступая в величии лишь редким многоэтажкам на возвышенностях, чьих окон сияло столько, словно у жителей внутри был вечный праздник. Дорожные заграждения пролетали, сливаясь с длиннющей стеной диких кустарников, которые, кажется, здесь не выкорчевывали со времен Крестовых походов. Наблюдая за всем этим, Шект мечтал об одном: мечтал, как безногий сирота о родительской любви, раствориться во мраке, исчезнуть и чтобы ни одна живая душа не знала, где его искать. Но мечты разбивались о реальность и возвращали в тот мир, в котором сама судьба ломала хребет любой надежде на лучшее. Уоррен запоминал все, что видел по дороге в участок, и при этом ни на секунду не переставал думать о Линде. Ее обезобразили, вскрыли, будто надоедливого молочного поросёнка. Половина комнаты была залита кровью, а мебель перевернута, словно после драки. И повсюду валялось это чертово битое стекло… Линда была не подарком. Далеко не подарком. За всю свою недолгую жизнь она испортила отношения даже с теми, с кем в школе была не разлей вода. Она заслуживала удара по лицу или, по крайней мере, публичной порки. Но такого зверства — точно нет. На секунду Уоррену стало жутко, ведь он понял, почему Линда попятилась от окна: она увидела своего будущего убийцу. Возможно, во дворе, а возможно, прямо на пожарной лестнице, по которой проникнуть в квартиру было не труднее, чем мажору залезть в трусы доярок. Она испугалась его, как котёнок бешеного сенбернара, и выбежала прочь в надежде, что найдет спасение у кого-нибудь более сильного и надежного, чем жалкий неудачник Уоррен Шект. Но почему она сначала ворвалась именно к нему? Маньяк застал ее врасплох рядом с Рандеву-стрит? Даже самая грязная шлюха не стала бы работать в этой обнищалой помойке, а уж Линда, любительница богатеньких сынков и бесплатных бриллиантов, так и подавно. В любом случае Уоррен знал, что времени у него либо до утра, либо до обеда, пока хозяин квартиры не вернется вышвыривать его на улицу. Он боялся проговориться про труп. Боялся, что убийство повесят на него. Возможно, если бы он сразу пустил полицейских, то его дальнейшая судьба сложилась бы совсем по-другому, а возможно, и того хуже. Но было поздно об этом думать, ведь Уоррен уже все для себя решил. Они подъехали к полицейскому участку, припарковались возле служебного входа. Самочувствие Шекта ухудшалось, и кашель с забитым носом уже терзал не так, как растущая температура и легкое головокружение. Сидя в кабинете капитана полиции, он трясся от холода, даже когда допивал большую кружку горячего чая. — У тебя есть родные, к кому ты можешь податься? — спросил Бишоп, включив диктофон на телефоне. — Я буду записывать наш разговор. Так что лучше выбирай выражения, если будешь материться на домовладельца. Последнее, о чем хотел поговорить Уоррен, — это о родных, которых он не видел больше трех месяцев. — Считайте меня сиротой. — А в паспорте у тебя написано «Стив Вилфорд и Марианна Шект». Твои родители в разводе? — Нет, живут крепким и любящим браком. — Тогда почему у тебя фамилия матери? — Потому отец признал меня недостойным своей рыбацкой фамилии. Это долгая и нудная история, и я предпочту об этом не говорить. Можно пончик? Бишоп одобрительно кивнул. — Так что ты видел в Хвойном тупике? Голодный, Уоррен проглотил пончик, как курица зерно, включил фантазию на полную мощь, чтобы выдумать более-менее правдоподобную историю. — Огоньки. — Что — «огоньки»? — Огоньки рядом с какими-то руинами на возвышенности. Похожие на зажжённые факелы. — А что-нибудь более конкретное тебе не бросилось в глаза? Может, люди, которых ты раньше не видел? — Ну, вчера под окном два каких-то неудачника копались в полицейской машине. Ганс поперхнулся от смеха. — Значит, мы потратили полчаса, чтобы ты нам тут про огоньки рассказывал? Я тебе что про лапшу говорил? — Бишоп грозно встал с кресла, обогнул захламлённый бумагами стол и склонился над Уорреном. Шект замер, смотря капитану прямо в его черные глаза. Он не знал, что еще придумать, поэтому пошел на самые крайние меры. — Я видел девушку во дворе, которая от кого-то убегала из центрального входа в парк. Я не знаю, кто она, не видел, кто за ней гнался. Она забежала в соседний подъезд, и больше я ее не видел. — Мне, кстати, тоже вчера показалось, что кто-то прошмыгнул меж домов, — вставил свое слово Ганс. — Видите, я не вру вам, и ваш напарник это подтверждает. — Я просто сказал, что мне показалось. Я не уверен в этом. Бишоп смотрел на Уоррена, как пантера на пойманную обезьянку. Нахмурил брови, цыкнул, затем выпрямился во весь рост и подошел к автомату с кофе. Выбрав любимый латте, он поднес наполненный стаканчик к губам и, сделав пару маленьких глотков, сказал: — Можешь выбрать в коридоре понравившуюся лавочку и переночевать. Если захочешь кофе, найдешь кофейный автомат возле уборной и наберешь комбинацию 4613. Только не злоупотребляй: не более трех порций — иначе я выпишу тебе чек. Уоррен облегченно вздохнул и, получив обратно документы от Ганса, вышел в коридор, заняв лавочку как раз рядом с кофейным автоматом. Лежа на боку, он заметил, как капитан с напарником вышли из кабинета и, что-то сказав полицейскому за приемным окном, быстро покинули участок. Полночи он провел в попытках уснуть. Боль в горле, дрожь в костях и, самое главное, мысли прогоняли от него сон. Он проверил телефон, но тот, напоследок показав мерцающую палочку зарядки, провибрировал и выключился. Электронные часы на стене остановились на 6:58. Уоррен поднялся со скамьи и подошел к кофейному автомату. Набрав комбинацию 4613, он на секунду задумался: она показалась ему знакомой. Но приятный звук наполняющегося стакана быстро отвлек его от воспоминаний. Крепкий кофе казался панацеей как и от охрипшего горла, так и от подавленного настроения. От удовольствия даже заслезились глаза. Уоррен захотел еще, как автомат неожиданно затрясся и начал выдавать кучу чековой ленты. Шект осмотрелся по сторонам в страхе, что кто-то обвинит его в поломке машины. Но всем было откровенно плевать: полицейский за окном не отрывался от телевизора, а остальных, кто должен был нести ночную вахту, словно вымели поганой метлой. Целое отделение будто вымерло, хотя Уоррен и судил лишь по выходу и ведущему к нему узкому коридору. Он сел обратно на скамейку, наблюдая за неистовством обезумевшей машины. Казалось, будто вот-вот в ней закончится последняя бумага и она, пропищав, наконец-то сломается до следующего приезда техника. Но это произошло раньше, как только чековая лента дошла до ног Уоррена. Неожиданно что-то разбилось, да настолько громко, что Уоррен от испуга пролил на себя остатки кофе. Выругавшись и стряхнув капли с рук, он поднял упавший стакан и случайно заметил, что цифры на бумаге описывали его имя. Не поверив собственным глазам, он взял кусок ленты и с ужасом в голосе прошептал: — «Уоррен, Уоррена, Уорр… — продолжал читать он, пока цифры не превратились в размазанную полосу чернил. Он начал копошиться дальше, пока не дошел практически до самого конца. Именно тогда, перечитав последние строки несколько раз, он осмотрелся по сторонам, будто вычисленный шпион. — Они уже знают». Что знают? Кто — они? Что за дерьмо творится вокруг? Эти вопросы не давали ему покоя. Ничего, до конца комендантского часа оставалась пара минут, после чего Уоррен рысью выбежит из участка навстречу неизвестности. Какая-то чертова пара минут… Неожиданно зазвонил телефон в приемной. Полицейский, уменьшив громкость телевизора, поднял трубку. Говорили басом. Шект навострил уши. — Да, он еще здесь, — продолжал он, но затем как-то притих. — Понял вас, капитан. Когда Уоррен услышал щелчок, похожий на тот, когда снимают пистолет с предохранителя, то ему все сразу стало ясно: хозяин квартиры вернулся за рентой. Все. Это был конец. Тупик с единственным выходом: бегство. Что есть мощи он рванул к ближайшей двери и выбежал в огромный зал, где десятки копов просыпались за рабочими местами благодаря громкому радио и быстрорастворимому кофе. Всюду пахло сигаретами, ведь курили здесь как на распродаже табачного завода. Пока никто не обращал на него внимания, и Шект быстрым шагом двинулся вслед за уборщиком, который вез на маленькой тележке груду пакетов с мусором. Вместе они свернули в первый же коридор, где Уоррен узнал запасной выход — дверь с отслаивающейся зеленой краской, через которую капитан с напарником привели его в участок. Она была закрытой, хотя, казалось, будто вот-вот слетит с петель. Тем временем в зале началась суматоха. Кто-то, скорее всего, полицейский из приемной, кричал во все горло, что ублюдок в рваном синем пуховике вооружен и опасен. Уоррен стал колотить дверь и тем самым привлек внимание высокого лысого офицера, проходившего мимо. — У вас проблемы? — У него был явный немецкий акцент, а правую щеку украшал недавний ожог. У Шекта перед глазами уже вовсю мелькал электрический стул. Он не знал, что ответить. Не знал, как ему быть, ведь коп осматривал его, как какого-то мелкого воришку, держа руку на поясе рядом с кобурой. Бежать? Бесполезно. Его поймают быстрее, чем пьяную шлюху на высоких каблуках. Драться? Еще более глупая затея. Он стоял как вкопанный, не зная, что ему делать дальше. Воля к жизни угасла, зато хотелось закричать настолько громко, чтобы все вокруг разом потеряли сознание. Но это, увы, фантазия, которая именно сейчас казалась ему бесполезнее, чем презервативы для беременных. Неожиданно дверь черного входа распахнулась, и через неё протиснулись несколько полицейских с грудами коробок в руках. Они потеснили лысого копа, а кто-то даже с гордостью вручил ему тяжелый мешок со всякой всячиной. — Ликуйте, дамочки: наши отделения объединили, а это значит, что теперь вы будете терпеть мой пердеж до скончания времен, — выкрикнул бородатый мужичина, держа в руках смердящий кусок ветчины. Уоррен, воспользовавшись суматохой, прошмыгнул на улицу, стараясь не столкнуться с идущими навстречу полицейскими. Адреналин будоражил кровь. Впервые в жизни Уоррен бежал так быстро, заглатывая воздух хуже изголодавшегося астронавта. Он спотыкался о бордюры, поскальзывался на оголенном льду; бежал куда глаза глядят, выбирая первые попавшиеся переулки. И все это время его не покидало чувство, будто кто-то целился в спину. Иногда хотелось замереть, сесть на колени и, спрятав руки за голову, понадеяться на милость богов, как пассажир в горящем самолете. Но жажда к жизни требовала как большей скорости, так и больших необдуманных поступков. Может, где-то внутри и хотелось погони, но сильнее всего хотелось спрятаться там, куда не падал свет и не ступала нога человека. Уоррен шёл дворами, периодически прячась за мусорными баками. От холода болели кости, а дышать через нос было просто невозможно. Голод становился сильнее. Желудок свело. Шект не знал, куда податься. Он сомневался, доживет ли до конца недели, хотя недавно был уверен, что удача у него в любовницах, а смерть — в злостных должниках. Телефон сел, а зарядка, как в принципе и все вещи, осталась квартире, куда Шект не вернулся бы даже под угрозой кастрации. Один, в самом сердце каменных джунглей, в окружении врагов и просто любимец нищеты — так он прозвал себя, тщетно согревая оледеневшие руки не менее оледеневшим дыханием. Он шёл по длинному узкому двору, который растянулся аж на несколько домов — прямая кишка без боковых поворотов, где стены исписаны граффити и призывами трахнуть дочку мэра. Уличная темень готовилась отдать пост восходящему солнцу, хотя и сейчас Уоррен шел практически на ощупь, используя редкие невысокие фонари как маяки. Он жутко боялся, что у самого выхода его застанет полицейская машина, ведь ориентировки на ублюдка в рваном синем пуховике, скорее всего, разослали даже участковым. Впереди пролегало какое-то шоссе. Шект знал лишь название ближайшей остановки «Лонг Бир», от которой шла маршрутка мимо академии, где с горем пополам учился Майкл. Он чуть ли не каждое утро предлагал Уоррену прогулять пары, но, если не дозванивался, брел на учебу с настроением разорившегося олигарха. Уоррен хотел перехватить его у ворот академии, ведь Майкл был его последней надеждой на спасение. Был еще вариант: дождаться у особняка, но, если Шекта увидит мать Майкла, его закатают в цемент быстрее, чем посадят на электрический стул. Неожиданно впереди рассмеялся ребенок. Уоррен остановился и увидел, как из-за угла на дорогу вышла девочка в пышном белом сарафане. В ее длинные кучерявые волосы была вплетена широкая лента. Она кружилась прямо на разделительной полосе, хихикая и словно общаясь с чем-то невидимым, скрытым во тьме уличных переулков. Когда она обернулась, он сразу узнал её уродливое лицо, которое сейчас, на фоне оранжевого света фонарей и отступающего мрака, казалось ещё ужаснее, чем тогда в торговом центре. Она остановилась, вовсю размахивая плюшевым зайцем. Затем, подпрыгнув несколько раз на одной ножке, улыбнулась и картаво произнесла: — Найди нас, Уоррен, — ее голос отдавался в его голове, словно музыка через наушники. После небольшой паузы она, будто прощаясь, продолжила: — Оно уже рядом. Шект крикнул, чтобы она сошла с дороги, но в ответ та лишь рассмеялась, напевая какую-то колыбельную. Не раздумывая, он бросился забирать девочку с шоссе. Но, стоило ему перешагнуть бордюр, как огромная фура сбила малышку на полной скорости, оставив на асфальте лишь растрепанного белого зайца…