Больше не будет больно и плохо

Любви все возрасты покорны; Но юным, девственным сердцам Ее порывы благотворны, Как бури вешние полям.

***

Владик сидит в коридоре больницы под кабинетом главного врача, ожидая тётю Люду, желая уже как можно скорее покинуть это место, полное печали и скуки. Условия и персонал диспансера, где он провёл последние две недели своей жизни, юношу вполне устраивали, но, что не удивительно, оставаться здесь больше он не хотел. Брюнет, уже одетый в свои родные черные джинсы и тёмно-бордовую поношенную толстовку, сидит, со скучающим видом смотря на снующих по коридорам медсестер; настенные часы показывают одиннадцать часов утра. Две недели пролетели как-то незаметно: парень каждый день ходил на беседы с Алиной Григорьевной, всё больше и больше доверяя этой женщине, стремящейся помочь юноше разобраться в себе и своём прошлом; перед обедом врач позволял ему выходить из здания, чтобы посидеть на территории больницы и подышать свежим воздухом, находясь, конечно же, под присмотром санитарок; Славик и Наташка вместе со своей матерью приходили к нему каждый день, приносили фрукты и выпечку и занимали какое-то время Влада своими разговорами. Больше всех, несомненно, в больнице пропадал Славка, он мог часами болтать с брюнетом обо всём сразу и ни о чём вовсе, расспрашивал у больного успехи в лечении и, что действительно поразило его, своими глазами наблюдал как терапия и сеансы с Алиной Григорьевной меняли юношу исключительно в лучшую сторону. Влад стал более открытый: теперь не нужно было вытягивать каждое слово из него огромными щипцами; в словах появилась уверенность, да и сами предложения стали более красноречивыми. Внешний вид юноши тоже изменился, но не слишком значительно: на больничной еде и лежачем режиме он набрал в весе, отчего черты лица сгладились и стали более мягкими и здоровыми; кожа уже не казалась болезненно-бледной, а многие синяки стали менее заметными, хотя старые шрамы на теле по-прежнему бессовестно напоминали о прошлом. Ещё одним интересным происшествием послужила проницательность Алины Григорьевны, которая через несколько сеансов безошибочно определила, что Влад отнюдь не по девочкам, чем совершенно смутила парня, боящегося гомофобии и её последствий, но женщина успокоила его, сказав, что ему не стоило скрывать это от неё, потому что она, без всяких сомнений, не являлась гомофобкой, и к тому же теперь ей удастся помочь парню ещё и с внутренним конфликтом, который имел место быть у него в голове. Дверь кабинета главврача отворяется, и тётя Люда выходит в коридор в его сопровождении, внимательно слушая говорящего и кивая после каждой фразы, где это требуется. Влад облегченно вздыхает и поднимается со скамьи, закидывая рюкзак за плечи и поправляя уже немного отросшие волосы, ему уже не терпится вновь оказаться в уютной квартире номер пятнадцать: погладить пушистую кошку, чьё настоящее имя для всех до сих пор — полная загадка; посидеть на балконе в компании Славки, наблюдая за тем, как прохожие снуют по серым улочкам; помочь тёте Люде или Наташке на кухне. Юноша просто очень хотел наконец действительно почувствовать себя частью этой замечательной семьи, которой он теперь действительно являлся. — Если что — сразу звоните мне, — произносит мужчина напоследок, поправляя очки в толстой черной оправе у себя на носу. — Как настроение? — на этот раз он обращается к Владику. — В порядке, — отвечает брюнет, натягивая на лицо доброжелательную улыбку: ему просто хочется уйти. Врач ещё раз повторяет, чтобы тётя Люда следила за тем, чтобы парень не пропускал приём таблеток и день через день исправно посещал свою психологиню, а затем прощается с обоими, пожелав им удачи. — Вот и всё, мой хороший, — приобнимая юношу за плечи, говорит Людмила, когда они покидают территорию диспансера. — Как настрой? Влад улыбается, отвечая, что настрой у него отличный; солнце то и дело скрывается в бело-серых облаках, от чего блеклые улочки погружаются в тень, прохладный ветер неумолимо обдувает каждого прохожего, и Влад, возможно, немного скучает по жаре. Они добираются до дома на трамвае, разговаривая о чём-то постороннем и неважном; транспорт наполовину пуст, что не может не радовать Влада, так как большое количество людей всё ещё заставляет его чувствовать себя некомфортно. Примерно через полчаса тётя Люда сообщает брюнету, что им пора выходить, так как сам парень витает в облаках за прослушиванием музыки на своём старом, но верном плеере, и они покидают трамвай, снова подставляя лица под прохладный июльский ветер. Юноша шагает по привычным серым улицам, едва ли сдерживая улыбку и невольные слёзы радости: теперь, когда он вновь ступал по родному району, узнавая каждое деревце и каждую клумбу; когда вновь созерцал обшарпанные пятиэтажки и ржавые бельевые площадки; когда вновь чувствовал запах мокрого асфальта, сырости и свежести — только теперь он начинал понимать, как коротка и прекрасна наша жизнь, как много всего нужно успеть сделать, как много всего нужно увидеть и узнать. — Как хорошо на улице, — тихо произносит он, скорее сам себе, нежели кому-то другому; парень глубоко вдыхает влажный воздух в лёгкие и с волнением сжимает ручки своего рюкзака, наблюдая за тем, как из-за высоких деревьев и множества старых домов в поле зрения постепенно появляется его родной дом. — Хорошо, — подтверждает тётя Люда, поднимая взгляд на небо, затянутое серыми дождевыми облаками. — Хорошо…

***

Славик налетает на брюнета сразу же, как только тот успевает переступить порог квартиры; Влад радостно улыбается, робко обнимая русоволосую катастрофу в ответ. — И я скучал… — тихонько говорит юноша, потому что сказать громче не представляется возможности: чужие руки сжимают его в своих объятиях слишком сильно. — Задушишь… — Вот именно, задушишь ребенка! — с улыбкой поддерживает жертву обнимания тётя Люда, разуваясь и проходя внутрь квартиры. Славка отстраняется от юноши, и на пару секунд их взгляды неумолимо встречаются, будто пронзая электрическим зарядом обоих, но столь трепетный момент портит скучающая по Владику не меньше своего братца Наташка, без церемоний отодвинувшая русоволосого и обнявшая пришедшего. — Мы со Славкой уже на стол накрыли, — сообщает она, освобождая брюнета из своих объятий и позволяя ему наконец снять обувь. Вся квартира, кажется, наполнена радостью и счастьем; впервые за долгое время Влад чувствует себя важным и значительным, от чего его улыбка становится шире, а сердце бьётся чаще. Пушистая обитательница квартиры также приходит поприветствовать юношу после долгой разлуки, ласково трётся о чужие ноги и, мурча как трактор, получает свою порцию внимания в виде поглаживания мягкой шёрстки. Следующий час проходит за непринужденными разговорами на кухне: стол, накрытый светлой скатертью с цветочным узором, вмещает на себе очень много угощений, приготовленных заранее тётей Людой, конечно, не без помощи Славика и Натахи; в комнатке чувствуется приятный запах тушёных овощей, жареных котлет, вишнёвого пирога и ароматного чая. Через открытое окно в кухню заглядывает лёгкий ветерок, наполняющий помещение свежестью и прохладой; солнце всё так же прячется за облаками. Теперь в жизни Влада всё действительно изменилось, он до сих пор не мог поверить, что его отец под стражей и уже дожидается решения суда, что отныне он живёт в квартире, которую только во снах мог называть своим домом, что Слава смотрит на него таким влюблённым взглядом… После очень вкусного обеда тётя Люда вручает мальчикам ключи от квартиры Влада, чтобы они перенесли вещи юноши в его новую комнату. Парни обуваются, а затем спускаются на четвертый этаж; Славик открывает дверь и первым проходит внутрь. Русоволосый делает всего несколько шагов, но их хватает, чтобы почувствовать ужасный запах, царящий в квартире. Он проходит дальше и понимает, что его причиной служит кровь, уже засохшая и покрывающая большую площадь ванной комнаты; неприятные воспоминания тут же захватывают разум Славы, и он едва сдерживает тошноту. Парень толкает дверь в злосчастную комнатку ногой, опасаясь, как бы Влад не увидел это своими глазами. — Что ж, забираем вещи и быстренько валим отсюда, — на выдохе произносит он, и брюнет совершенно не возражает, ибо находиться в этой квартире — просто невозможно, и не только по причине неприятного запаха. Они добираются до комнаты Владика и принимаются перекладывать одежду, книги, тетради и другие вещицы в две большие полотняные сумки, которые им вручила матушка Славки перед уходом. Брюнет внимательно осматривает полупустое серое помещение, думая над тем, что же он мог забыть, и неожиданно вспоминает про свой тайник, надёжно спрятанный под кроватью. — Всё? — спрашивает русоволосый, укладывая вещи в сумке плотнее. Владелец комнаты подходит к своей кровати и, опустившись на колени, достаёт шкатулочку; он обхватывает её руками, бросает короткий, но внимательный взгляд вокруг и отвечает: — Теперь всё.

***

Оставшуюся часть дня подростки проводят в их комнате, наводя порядок и освобождая место для вещей брюнета; они рассказывают друг другу последние новости: Влад — больничные, а Слава — повседневные; за приоткрытым окном льёт как из ведра, и в комнате приятно пахнет дождём. Часы показывают почти десять часов вечера, ливень за окном уже прекратился, но, кажется, ещё моросит, Владик сидит, согнув ноги в коленях, на чужой кровати вместе с её хозяином, ожидая, когда тот включит обещанный фильм. Наконец Славик жмёт на «play», и экран ноутбука начинает ведать им какую-то незамысловатую американскую историю, такую же, как и многие другие. Сейчас они находятся слишком близко друг к другу: Влад осторожно опускает голову на чужое предплечье, и не подозревая, какую бурю эмоций вызовет это действие у русоволосого; ему так нравится мысль, что можно вот так просто лежать на плече любимого человека, пока за окном моросит летний прохладный дождь, чувствовать чужое размеренное дыхание на своём затылке и ощущать спокойствие и умиротворение, парящие в воздухе.

***

Утро встречает юношей спящих в одной постели; робкие лучики солнца падают на стены и пол, медленно скользят по одеялу, заставляют Славика поёжиться и приоткрыть глаза. Он моргает несколько раз, привыкая к солнечному свету в комнате, а затем приподнимается на локтях. Брюнет, спящий, словно маленький чёрненький котёнок, лежит впритык к нему, приобняв его одной рукой чуть выше талии; русоволосый немного смущается такой близости, но пытается прогнать смятение; сейчас Владик кажется ему таким беззащитным и беспомощным, так хочется прижать его к себе и никогда не отпускать. Русоволосый проводит ладонью по тёмным волосам, заставляя брюнета зашевелиться и, судя по всему, проснуться; он поворачивается к Славику спиной, бурча себе под нос какие-то ругательства, отчего парню становится смешно. — Хей, соня-засоня, вставай, — говорит он поднимаясь с кровати и забирая у тёмноволосого тёплое мягкое одеяло с медвежатами на пододеяльнике. — Уже десять часов, всё на свете проспишь! Владик недовольно вздыхает и сворачивается в некий комочек, больше всего на свете сейчас мечтая спокойно поспать, на что его русоволосый приятель только закатывает глаза. — У тебя есть время, чтобы встать, пока я буду в душе, — сообщает он, закидывая на плечо полотенце и покидая комнату, прикрывая скрипучую белую дверь за собой; на самом деле парень так настойчив лишь по одной причине — сегодня он хотел провести с брюнетом максимальное количество времени, потому что сильно скучал по нему. Кажется, все шестнадцать лет, которые он прожил до встречи с Владом — были лишь временем ожидания, сроком истечения; будто всю свою жизнь он ждал лишь его, скучал по тому, кого на самом деле даже не знал, а когда они встретились — все вопросы пропали, и всё встало на свои места. Русоволосый умывается, обдумывая планы на день, тёти Люды и Наташки с раннего утра дома не наблюдается: Слава слышал, как те куда-то уходили, поэтому парни могли провести время так, как им захочется. Славик вытирается насухо своим большим полотенцем с тигрятами и надевает чистые боксеры; русые влажные волосы завиваются ещё сильнее, и юноша забавно морщится перед зеркалом, пытаясь пальцами навести порядок на голове. Он заходит в комнату и обнаруживает, что Владик уже не лежит, а сидит на кровати, свесив ноги над полом; брюнет поднимает взгляд на вошедшего, но, смутившись из-за того, что на Славике практически ничего нет, спешно отводит его в сторону, будто смотреть на стол, заваленный вещами, что они не успели разобрать вчера, — гораздо интереснее красивых обнажённых ног и рельефного торса русоволосого. — Сегодня мы дома весь день одни, — не придавая значения чужому смущению, но, несомненно, замечая его, произносит парень, надевая привычную белую майку. — Чем бы ты хотел заняться? Брюнет возвращает взгляд на собеседника, внимательно изучая чужие черты, казалось бы, вдоль и поперек заученные им на протяжении двух месяцев; каждый раз, когда он смотрит на Славу, в его лице, волосах, линиях и изгибах находится что-то новое и захватывающее дух, что-то феерическое и вызывающее восторг. И сейчас, когда ничего нового быть просто не может, эти влажные волосы, так сильно вьющиеся к концам, словно облако на голове; эти чёткие уверенные движения рук; этот размеренный и такой родной голос… — Ты такой красивый, — произносит Влад, только после понимая, что сказал это вслух; отступать бессмысленно, поэтому он просто смотрит на русоволосого, с интересом изучая его реакцию. — Не красивее тебя, солнце, — несколько теряясь, отвечает парень, вешая полотенце на стул, отворачиваясь при этом от брюнета, скорее всего, пряча порозовевшие щёки за спадающими на лицо прядями.

***

Утро проходит за завтраком и завершением начатой вчера уборки, небо затянуто облаками, а солнце, так нещадно разбудившее Славку, скрыто за их бесконечной завесой. В квартире время от времени воцаряется неловкое молчание; робкие прикосновения и случайные взгляды снова и снова заставляют щеки подростков покрываться румянцем; вся их неопытность вперемешку со Славкиной боязнью сделать что-то не так, и страхом Владика быть отвергнутым — всё это значительно связывает руки обоим, но придаёт их отношениям больше детской непосредственности. Владик смотрит на русоволосого как на настоящего героя, ведь в его глазах Слава действительно таковым и является. Его сильные надёжные руки, в которых, несомненно, чувствуешь себя в полной безопасности; глубокие голубые глаза, словно два бездонных озера, такие искренние и добрые; спокойные мягкие черты лица, что так невозмутимы и рассудительны… Слава — волнительная ночь перед праздником, когда тебе всего семь. Слава… Часы показывают начало первого, а на улице всё ещё пасмурно, словно какой-то небрежный художник бесстыдно размазал все яркие краски по Питерским улицам, смешивая их между собой, превращая в грязную серую массу. Славик уговаривает брюнета пойти погулять, но тот отчаянно отпирается, ссылаясь на плохую погоду и непобедимую лень, поэтому некоторое время парни проводят в полном ничегонеделании и роптании на то, что они ничего не делают. Телефонный звонок пронзает комнату своим оглушительным пиликанием, и Славке приходится подняться с кровати, предполагая, что звонившей окажется его матушка; на дисплее высвечивается незнакомый номер, и парень, не имея представления о том, кто же это может быть, берёт трубку. — Да? — произносит он, садясь на стул; Влад с интересом смотрит на русоволосого, гадая, кто же ему звонит. На другом конце линии раздаётся бодрый женский голос, который Славик сразу же узнаёт; звонившей оказывается Алина Григорьевна, с которой он уже успел познакомиться в больнице: психологиня проводила несколько бесед и с членами новой семьи Владика. — Людмила Степановна сказала, что сегодня мне нужно звонить на этот номер, — сразу сообщает она, чтобы у Славы не возникали вопросы насчёт того, где женщина взяла его номер. — Дело в том, что Владу через день нужно приходить на сеансы, начиная с сегодняшнего. Какое время будет удобнее: четыре или шесть часов? Русоволосый пытается сообразить, что к чему, и отвечает, что четыре часа — подходит лучше всего; Алина Григорьевна предлагает Славе прийти сегодня вместе с брюнетом, на что он, за неимением идеи лучше, соглашается. — Кто это? — с долей любопытства спрашивает Влад, когда парень прекращает разговор и откладывает телефон в сторону. — Алина Григорьевна, — отвечает Славик, утешая чужой интерес. — Сказала, что сегодня нужно быть в больнице к четырем часам, а еще я тоже могу поприсутствовать.

***

Юноши возращаются домой ближе к восьми часам вечера: Славе всё-таки удалось уговорить Влада немного погулять после больницы, тем более погода решила сжалиться над жителями, даруя земле солнечные лучи и практическое отсутствие ветра. Сеанс у Алины Григорьевны прошел как нельзя лучше: она умело затронула самые важные и волнующие их темы и помогла разобраться с ними, разложив всё по полочкам. Слава не чувствовал себя так, будто к нему в голову залезли, как это бывает после разговоров с некоторыми психологами, скорее наоборот — ему показалось, что в его мыслях, касающихся их отношений с брюнетом, стало более-менее чисто и определенно. После больницы юноши немного погуляли по малолюдным закоулкам, потому что им очень хотелось держаться за руки, а делать это при многочисленных разношерстных прохожих было небезопасно, а после вернулись домой на трамвае, почти пустом, несмотря на позднее время. Оказавшись дома, парни располагаются на кухне, желая выпить чаю после насыщенного дня; тёплые лучи уходящего солнца мягко разливаются по комнате, с автострады доносится шум проезжающих мимо машин, лёгкий ветерок колышет зелёные листья деревьев. Влад сидит бок о бок со Славой, без интереса размешивая листики из порвавшегося пакетика в кружке, пытаясь изобразить на своем лице заинтересованность в напитке. Он наслаждается этим моментом точно так же, как и в первый раз: отсутствие запаха алкоголя; тёплый ветер, иногда заглядывающий в кухню через открытое на форточку крашеное белой краской деревянное окно; едва уловимый запах Славкиного одеколона… — Сейчас… Совсем как тогда, — тихо говорит брюнет, оставляя ложечку в кружке в покое и помещая свою руку на стол, так же смотря вниз. Слава замирает, прекрасно понимая, о каком «тогда» идёт речь, а после осторожно накрывает чужую ладонь своей, заставляя её хозяина слегка вздрогнуть и поднять взгляд на парня сидящего возле. — Я тебя очень люблю, — смотря в чужие глаза, такие тёмные и красивые, произносит русоволосый; ветер, ворвавшийся в комнату, легонько шевелит светлые пряди. — И я тебя…очень люблю, — словно загипнотизированный, не отводя взгляд ни на секунду, отвечает Влад, чувствуя, как часто бьётся сердце у него в груди. Они находятся слишком близко; слишком рядом, чтобы слышать чужое сердцебиение, чтобы чувствовать сладостное напряжение, повисшее в воздухе, чтобы ощущать чужое волнение на собственной коже. Буквально. На расстоянии дыхания. — Можно я тебя поцелую? — в тишине вечерних теней негромкий голос Славы звучит очень отчетливо. Внутри Влада взрываются планеты, а с неба падают звёзды; сердце, кажется, замирает, словно солнце, переживающее затмение; юноша забывает как дышать, но недостаток кислорода в лёгких заставляет его совершить неумелый рваный вдох. — Д-да… — он запинается на полуслове… Слава разворачивается корпусом к брюнету и слегка наклоняется, компенсируя разницу в росте; он проводит свободной ладонью по чужой щеке и с нежной осторожностью накрывает чужие губы своими, бесповоротно падая в море эмоций и чувств, утопая в них навсегда. Такие разные, совершенно друг на друга непохожие: словно созданные, чтобы дополнять друг друга. Робкие и неуверенные движения чужих губ заставляют Влада чувствовать целые стаи лёгких щекочущих душу бабочек: так неловко и неумело, краснея и смущаясь, он отвечает на поцелуй, пытаясь запомнить каждую секунду этого момента, прикрыв глаза и ощущая тепло, мягко разливающееся по всему телу. Губы Славы — розоватые и немного пухлые, каким позавидовала бы любая девушка. Губы Влада — тонкие и бледные, вечно покусанные по вредной привычке. Сколько длится этот поцелуй? Всего лишь несколько секунд? Целую вечность? Сейчас им хотелось забыть о том, что такое время. Хотелось забыться друг в друге, остаться в тишине вечерних теней навсегда. Шептать признания, одно за другим, и целовать чужие пальцы, чувствуя ритм чужого сердца. Хотелось, чтобы это не кончалось.