Awake

      Намджун вовсе не планировал провоцировать Сокджина, но его замечание оказалось болезненным ударом по самолюбию. С каких пор нанятый учитель распоряжается и знает, что лучше для его сына? Намджун придерживался принятых решений и планировал отправить сына за границу, ему действительно нравился Сокджин… Но первая же серьезная нестыковка взглядов заставила неосознанно включить защитный механизм, раня того, кто этого совсем не заслужил.       Намджун смутно надеялся, что Сокджин просто принял все близко к сердцу. И в скором времени непременно успокоится и вернется. Но его решительные сборы и поспешный уход дали понять, что в чувствительной душе мужчины задеты такие струны, которые трогать не стоило — слишком болезненные и глубокие шрамы оставят, оборвавшись от неосторожно брошенного в сердцах слова.       Последствия же этого Намджуну пришлось разгребать самостоятельно и уже без помощи любящего и понимающего человека. Уход Сокджина заставил Тэхена забыть о предстоящем отъезде. В первый вечер мальчик даже не притронулся к заказанной отцом еде, которой тот пытался его накормить. Тщетно, Тэхен привык к приготовляемой с душой и любовью еде учителя и просто отказался даже прийти на кухню. Самые терпеливые уговоры и самый строгий тон не смогли заставить его послушаться отца, не знающего, что делать с не находящим себе места ребенком.       Поняв, что Сокджин не вернется, Тэхен проплакал почти до утра, срываясь то на молчаливые слезы, то на рыдания. Пытающегося успокоить его Намджуна он даже не слушал, забившись под одеяло и накрепко сжимая верного и сплошь истерзанного Та Та. Вот только даже любимая игрушка не могла высказать никакого утешения и уж тем более заставить вернуться любимого учителя.       Детская истерика не прошла даром — после нескольких дней такого подавленного и неустойчивого состояния мальчик, и без того не хваставшийся крепким здоровьем, снова слег с температурой, и впервые за несколько лет Намджун взял отгулы, чтобы лично позаботиться о сыне. И эти дни, проведенные у кровати сына, дали ясно понять, что ребенку нужен кто-то, кто сможет просто любить его. Любить, ни к чему не обязывая и давая своей незримой, но нерушимой и искренней поддержкой ту самую опору, тот самый стержень, что Намджун все это время насильно хотел выковать в своем сыне.       — Я был плохим ребенком, да? Поэтому Джин-и ушел? — едва шевеля губами, пробормотал Тэхен. У Намджуна было достаточно времени, чтобы расставить приоритеты. Убедиться, что Сокджин был для него не просто красивым и приятным удобством-бонусом, и не тем, с чьей помощью можно было манипулировать невинным ребенком — Сокджин стал частью их семьи. И невыносимо было слушать, как Тэхен по привычке винит в произошедшем себя.       — Ты не виноват, милый. Он тебя очень любит. Это моя вина, я обидел нашего Джин-и.       Тэхен на это беззвучно всхлипнул и потянулся к отцу. Намджун с тяжелым вздохом притянул его к себе, давая усесться на колени и обхватить тонкими ручками за шею. Вскоре судорожная хватка ослабла — Намджуну удалось убаюкать сына и уложить его спать.       Уже в своей комнате он некоторое время в раздумьях сидел за слабо освещенным столом. Затем что-то заставило его подняться и направиться к запертым шкафам. Коробки беспорядочно оказывались на полу одна за другой, пока наконец не отыскалась нужная. Намджун стал перекладывать ненужные и пустые альбомы и блокноты один за другим, но искомого так и не нашел. Он точно помнил, что школьная тетрадь с его записями должна была быть здесь. Но, перебрав все содержимое по второму кругу, убедился, что она пропала. Не трудно было догадаться, кто мог присвоить себе что-то столь личное.       Сейчас та тетрадь была необходима, чтобы выплеснуть все накопившееся, как Намджун делал еще в школьные годы. Все обиды, протесты, надежды — все оказывалось на исписываемых чуть ли не ежедневно страницах. Последние стихи были о потере — потере собственной, только ему принадлежащей, никем не навязанной мечты — когда парню пришлось смириться с тем, что ему не пойти по жизни своим путем. Он слишком любил и уважал своих родителей, чтобы всерьез продолжать думать о музыкальной карьере. Все невысказанное и нереализованное, переболевшее доверялось и оставалось в тетради, и уж этого-то Намджуну никто не мог запретить. Все закончилось с поспешной ранней свадьбой — парень буквально перестал жить для себя, и высказать беспристрастному бумажному дневнику было уже просто нечего.       Но даже спустя годы Намджун узнал то чувство, когда ему требовалось высказать накипевшее. Чувство забытое, но принесшее странное, щемящее облегчение. Он еще не потерял себя окончательно. Тот мечтательный и открытый миру и людям парнишка еще жил в нем и желал свободы. Которую Намджун не замедлил дать, взяв первую же попавшуюся под руку стопку чистых листов.       Строки ложились неохотно, с трудом, заставляя себя перечеркивать бесчисленное количество раз. Словно наказывая и в полной мере заставляя осознать свою ошибку. Чего ему стоило сдержаться и высказаться мягче? Чего стоило, в конце концов, удержать Сокджина хотя бы физически. Но мужчина слово за словом высказывал свои сожаления и несбывшиеся надежды, адресованные Сокджину, все те обещания, которые сейчас не побоялся бы дать, если бы тот согласился его еще выслушать. Прежде чем он успел подумать, как, собственно, донести это до адресата, лирические порывы самым тривиальным образом прервал телефонный звонок. Первым желанием было проигнорировать входящий, так как звонили с работы. А Намджун четко распорядился, чтобы в больничный никто его не тревожил.       Нехотя отложив ручку, Намджун принял вызов своего заместителя.       — Да, слушаю… Что? … Как это понимать, вы издеваетесь?! … Серьезно, не можете даже с такой ерундой без меня разобраться?! … Ладно, я понимаю, просто не в настроении… … Да, я приеду, куда деваться. Ждите через двадцать минут.       Намджун положил телефон и перед уходом заглянул к Тэхену. Мальчик спал, а надолго задерживаться на работе Намджун не собирался. Тэхен, наверное, даже проснуться не успеет, а будить его в таком состоянии совсем не хотелось. Намджун заставил себя улыбнуться, пообещав себе, что он сумеет все исправить. Тэхен будет счастлив, узнав, что папа хочет вернуть Джина, да еще и окажет самую существенную помощь в этой задаче. Оставалось лишь надеяться, что он не испортил все вконец, и Сокджин захочет простить его…

***

      Тэхен открыл глаза где-то через четверть часа. Выбравшись из-под одеяла, Тэхен прошлепал голыми пятками до кухни, чтобы попить воды, и только потом прошелся по квартире. Похоже, папа опять срочно уехал. И наверняка скоро вернется, раз не разбудил его и ничего не сказал. Заглянув в кабинет к отцу, мальчик окончательно убедился, что остался один.       Его внимание привлекли так и не убранные обратно в шкаф коробки и так и не выключенная в спешке настольная лампа. Давно наученный, что электроприборы работающими без надобности оставлять нельзя, Тэхен приблизился к столу. И тут же загорелся, увидев разложенные на столе чистые листы для печати, на которых так любил рисовать. Сейчас ему очень хотелось хоть чем-то занять себя. Без Сокджина привычная домашняя тишина становилась неуютной и даже пугающей. Но взявшись за бумагу, почти сразу мальчик понял, что папа на ней что-то писал. Движимый любопытством, Тэхен старательно начал разбирать четкий и аккуратный почерк.       Было странным узнать, что папа может писать стихи и даже песни. Тэхен, не особо увлеченный лирикой, хотел сразу отложить уже не годившиеся для рисования листы, но первые же строки заставили мальчика заволноваться и все свое детское неустойчивое внимание сосредоточить на написанном. Разумеется, мальчик разобрал и вник не во все, но общий посыл уловил более чем ясно. Папа очень виноват перед Джин-и и очень скучает по нему. И этого оказалось достаточно, чтобы Тэхен просиял, забыв о всякой слабости и недомогании. Папа тоже хочет, чтобы Джин-и вернулся!       Осмотревшись, Тэхен схватил стоящий в подставке карандаш. И, поудобнее усевшись за столом на немного высоковатом для него стуле, весь собравшись и высунув от старания кончик язычка, начал что-то сосредоточенно выводить в ответ на новом чистом листке.