Будешь ли ты ждать меня?

      Тигренок нахмурился, когда в камере похолодало и сквозь трещины тонкими струйками на пол начала стекать вода, скапливаясь в небольших углублениях. Оглядев скептическим взглядом опухшую кисть, он весь вытянулся, чтобы достать до рычага. Рука неимоверно горела и болела, поэтому нужно было хотя бы охладить. Ацуши еле-еле привстал на дрожащих ногах и дернул ручку, удлинив цепи до конца. Мальчишка вскрикнул от боли — он дернул сломанной кистью, а потом аккуратно подошел к самой большой луже в дальнем углу и опустил конечность туда. Какое блаженство и облегчение он сейчас испытал. Хоть вода не полностью закрывала руку, но этого было достаточно. Тигр виновато наблюдал за хозяином, не зная, что делать в такой ситуации, ведь сам заключен в кандалы.       — Ты не виноват. Нельзя сдаваться, пока не попытался.       Ацуши, уже придя в себя, цепким взглядом осмотрел камеру: кресло для пыток, стул для мучителя, ведро и цепи. Ужасно. Воспользоваться нечем. Даже в двери просвета нет. Откашлявшись, он еще раз внимательно осмотрел кандалы. На вид они были сплошной полосой из нового железа — откуда у них такие материалы? Напрягая зрение, тигренок хотел найти хоть один изъян в цепях и у него получилось. В одном из звеньев был разрыв. Ацуши попробовал оборвать их, но силы были неравные: звенья толстые и не гнутся.       — Черт… — голод и напряжение давали о себе знать, ведь он не мог банально пройтись, не споткнувшись или не упав.       Тигр с каким-то смирением наблюдал за отчаянными попытками разорвать цепи. Зверь не мог ему помочь, потому что любая помощь мальчику каралась поглощением всей силы. Ацуши тихо начинал паниковать, а звуки капель и боль в руке бесили. Мальчишка обреченно вздохнул и подпер спиной стену, слушая стоны из соседней камеры и задумчиво смотря в потолок. Ковырять каменные блоки бесполезно, потому что слева и сверху слой земли, спереди и сзади такие же клетки, а справа дверь без щелей. Переводя взгляд с двери на стену рядом, Ацуши тихо подошел к ней и прощупал на наличие дыр или воздуха в смеси для скрепления блоков. Подработка научила его искать малейшие изъяны в зданиях для того, чтобы легко можно их разобрать. В стене рядом с дверью было много трещин — можно сбежать, но это парадный выход и уйти незамеченным вряд ли получится. Держа здоровой рукой сломанную, Ацуши, прикусив губу, опустил её и ударил ногой по почти отвалившемуся камню, о чем не пожалел. Он немного покосился и правой стороной ушел во внутрь. Опустившись на колени, мальчишка начал его вытаскивать дрожащими пальцами здоровой руки. Блок держался крепко, но он выскользнул и со стуком упал на пол, открывая небольшое отверстие, в котором виднелся тусклый свет от факелов. В коридоре было ярче по сравнению с камерой, где свечи почти потухли. Иногда там слышались женские крики и голос Торквемады с его молитвами. Осмотрев и прощупав верхние камни, он понял, что вытащить их не составит труда свободному человеку без переломов конечностей, а ему придется попотеть сначала над цепью, а потом уже над стеной. Вернувшись на свое место, мальчишка начал отбивать камнем цепь, но бракованное звено лишь подпрыгивало и не ломалось.       — Счастье оказалось призрачным… — прошептал Ацуши, подползая к стене и возвращая блок обратно по частям — от влаги стал мягким.       Слезы безысходности непроизвольно покатились по щеке, но тигренок стряхнул их и продолжил размышлять над побегом. Мысли о самоубийстве спустя час не казались уже такими ужасными и противоестественными, а даже становились привычными. Еще через некоторые время, когда Ацуши уже ощущал звук капающей воды внутри головы, ему хотелось повеситься на этих цепях. По черепной коробке словно набатом били. Какое-то время мальчишке слышался стук забиваемых гвоздей в крышку его гроба — он никогда не спутает этот звук с другими, потому что заживо его уже хоронили: терапия была такая для непослушных «никто».       Ацуши просидел весь день у холодной стены, уже ставшей родной, и купался в болезненных воспоминаниях, заставляя зверя прижать уши — детские крики от пыток и вопль сжигаемых заживо в мыслях были громче. Картинка повешенной матери на площади, самоубийство отца, стеклянные глаза друга, забитая кобыла пьяным мужиком, бой собак, попытка изнасилования в церкви, розги и кожаные ремешки, тяжелая работа на развалинах, умершие от голода воспитанники, похотливый взгляд заведующего приютом, сломанные ноги за неповеновение, первая попытка покончить со всем, отвращение к своей слабости, частые панические атаки, истерический смех, контроль, срыв, мгновенная кара, угол на кухне, рисунки на стенах угольком, наказание, боль, очередной контроль, спокойствие, пытка, безразличие, наказание, пустота и…       Череду мелькавших кадров прервали громкие и быстрые шаги. Этот человек, наверное, чем-то недоволен. Ацуши почувствовал знакомый еле-еле ощутимый запах и немного удивился. Обычно этот охотник ходил почти бесшумно даже в яростном состоянии духа, а тут кажется, что вся Испания содрогается от этих шагов. Чуть поежившись, мальчишка приказал зверю вести себя тихо и осторожно — тот снова приготовился вырываться из оков. Дело в том, что противостояние тигра влияет и на его хозяина, причем неблагоприятно. Дверь с характерным звуком открылась, но пленник даже взгляда не поднял, интересуясь исключительно трещинами на полу. Чуя, не закрыв камеру, со вздохом присел рядом с тигренком.       — С сегодняшнего дня ты будешь жить со мной на правах питомца, — ухмылка постепенно превращалась в оскал.       Ацуши сглотнул и поднял шокирующий взгляд на подонка. Что? Питомец? Он хотел возмутиться, но из больного горла вышел лишь хрип. Накахара довольно осмотрел мальчишку. На этот раз бороться со странной тягой к сироте не хочется, а на Дазая уже глубоко, честно говоря, насрать. Он надел на шею пленника кожаный ошейник с таким же заклинанием, как и на оковах, затем легким щелчком пальцев снял оковы. Посмотрев на свою игрушку, Чуя потянулся к замеревшему сироте за поцелуем. «Сейчас или никогда», — подумал Ацуши и со всей силы ударил кулаком в челюсть наглому охотнику, да так сильно, что тот немного отлетел в сторону и потерялся в пространстве. Мальчишка сиганул к двери — не зря ноги разминал — и, ударившись сломанной кистью об косяк, вылетел в коридор. Игнорируя адскую боль, тигренок побежал в сторону сквозняка — про ошейник он забыл, так как сейчас надеялся лишь на себя.       Стены казались бесконечными, а ноги отказывались бежать, но мальчик заставлял их двигаться. Уйти. Уйти. Уйти. Неожиданно его придавило к полу, и тигренок неудачно упал, приземлившись на больную руку. Послышался треск и раздался душераздирающий крик боли. Начавшиеся срастаться кости надломились окончательно. За спиной раздавались тяжелые шаги. Чем ближе подходил Чуя, тем сильнее ощущалось давление. Кажется, ребра тоже скоро треснут.       — Как ты посмел ударить меня? — табун мурашек пробежал вдоль позвоночника от этого шипящего голоса. Краем глаза он заметил струйку крови из уголка рта, а на скуле уже расцветал яркий синяк.       — Ты только мой, — это было последнее, что услышал Ацуши перед тем, как погрузится во тьму от охватившей его боли.

***

Flashback

      Смотря на очередную женщину, горевшую на столбе заживо, Накахара поморщился. Отвратительное зрелище: кожа постепенно плавится и обугливается под жаром огня, оголяя мышцы и создавая огромные волдыри, волосы вспыхивают ярким пламенем, глаза закатываются в приступе адской боли, со временем крики стихают, тело опадает и мышцы словно таят на глазах, а через несколько минут органы брюшной полости шлепаются в горевшую солому, тело же горит еще несколько часов, превращаясь в черный скелет с остатками мышц и связок, а весь процесс сопровождается таким амбре, что грех не уйти, и шипением.       — Слушайте, — пробормотал какой-то подчиненный Торквемады, — этот мальчишка такой милый… — он чуть ли не облизывался от воспоминаний. — Вы же не будете против, если…       Голова слетела с плеч. Раздались крик и ругань мужиков.       — Против, — прошипел Чуя, уже сгорая от ярости и ревности. Нет, он не хотел запереть Ацуши в камере навсегда, а лишь убить мусор, мастурбирующий на него. Это же просто чувство собственничества, не так ли? Это же не… Накахара поморщился, кидая испачканную в мерзкой крови перчатку в костер. Не может этого быть. Он не хочет защищать сироту. Абсурд. Ему нужно лишь тело и все.       — Может, хватит убивать моих людей? — сколько Томас будет следить за ним?       — Зачем тебе хлам? — разум быстро оттеснил все чувства, что охватили его недавно.       — Знаешь ли… Этот «хлам», как ты выразился, идеальный претендент на выполнение грязной работы.       — Прости, что чуть снизил количество рабочих кадров, — закатив глаза, ответил Чуя.       — Ты бы следил за мальчишкой, а то всякие смотрители положили на него глаз.       — С чего такой вывод? — охотнику показалось, что его сердце рухнуло куда-то в пятки.       — Мне надоели расспросы подчиненных о том, к кому нельзя заходить для развлечения. Видишь ли, женщины перестали давать им тот стимул… — Торквемада с каким-то тягучим удовольствием издевался над Чуей. Его улыбка стала еще ярче, когда шляпник улетел в сторону темницы, используя способность.       Накахаре было плевать, что его поведение разрушило построенную стену тайн. Беспокойство, страх, желание — все смешалось в шипящий ядовитый коктейль, прожигающий легкие, глотку, сердце. Такое он не испытывал даже во время партнерства с Осаму, хотя тот по своей воле кидался в объятия Смерти, чтобы вновь быть ею же отвергнутым. Жар распространялся по всему телу от мысли, что кто-то другой сейчас может зайти к Ацуши и трогать его там, где должен охотник. О причинении увечий и речи быть не может, хотя сам недавно чуть не поддался этому искушению и злости.

End Flashback

***

      — Дазай, — лисья улыбка и изучающий взгляд, даже немного удивлённый. — Не ожидал, что ты вернешься. Мирская жизнь докучала?       Осаму повел плечом и надел маску добродушного дурачка, но взгляд оставался холодным, пронзительным. Сев на стул из красного дуба, он провел рукой по волосам и сцепил пальцы в замок на коленях. Сколько же воспоминаний в этом месте. Мори ему был сначала как отец, но затем осталось лишь уважение к нему, но не к организации. Из защитника она превратилась в Святую Инквизицию и также наказывала невинных. Ради денег и забавы. Но мужчина был благодарен за такой опыт. Мафиози бывшими не бывают, поэтому Мори немного не доверял Дазаю.       — Не дождешься. Мафия мне больше не родной дом и никогда им не была, — мужчина не собирался скрывать свое отношение к этой организации.       — Зачем? — улыбка расширялась и становилась похожей на безумную.       — Хочу вернуть Чую обратно. Ему это нужнее, — вот тут он уже соврал. В глазах Мори мелькнуло удивление и тут же потухло.       — Думаю, тонкости договора тебе пояснять не нужно. Слишком хорошо тебя знаю.       — Полностью с Вами согласен. Это мне помогает при разговоре не получить скальпелем в горло, — горе-суицидник находился на грани: один неверный шаг и защиты для Ацуши не видать. — Я знаю, что Мафия защищает интересы одаренных, хоть и не так яро.       — Хочешь что-то взамен на помощь в возвращении Накахары? — Мори не сводил глаз с Дазая, чтобы заметить мельчайший намек на обман, но скрывать свои мысли за масками у него начало получаться лучше, чем до ухода из Японской Инквизиции.       — Вы слышали о тигре-людоеде?       Глава Мафии нахмурился и стал предельно серьезным. В Испании накалялась обстановка, а этот случай ужесточил политику Святой Инквизиции. Люди умирали от голода и огня. Брать деньги было не с кого. Одаренных с каждым днем становилось все меньше и меньше. Две могущественные организации были на пороге войны. Инквизиторы, верующие против «посланников Ада». Этот зверь практически обокрал все селения, поэтому на него велась двойная охота.       — Продолжай.