Будешь ли ты ждать меня?

      В кабинете стояла гробовая тишина. В камине не горел огонь. Несмотря на то, что в Испании днем солнце нещадно палило, в помещении царил холод. Маленькое окно хоть немного, но освещало темную и полупустую комнату. В полумраке на полу сидел Дазай без рубахи и своих излюбленных бинтов. Его сейчас не волновало то, что эти уродливые шрамы мог увидеть чужой или ненавистный ему человек. Мужчина с отчаянной старательностью надрезал кожу на запястьях, но не вертикально, а горизонтально. Он старался не смотреть на уродливые, но неглубокие раны. В последнее время идея покончить собой приносила лишь отвращение. Его безжизненный взгляд метался от окна к двери. Сухие губы надломленно шептали лишь одно имя, а под глазами залегли синяки. Кожа стала практически прозрачной. Осаму посещал каждую казнь еретиков, надеясь увидеть своего котёнка, но Торквемада действовал нарочно медленно. Рядом с ним уже давно образовалась тёмно-алая лужа, а рука походила на рубленое мясо. Осаму такое мог позволить себе только на той конечности, которой не касался Ацуши. Ему порой казалось, что он делает это, чтобы мальчишка пришёл, отругал и пожалел. Бывший мафиози мечтал о покое и суициде, но все пошло крахом из-за какого-то дитя. А… если бы он не спас его тогда, что бы произошло? Отдали на растерзание? Умер бы в лесу? Стал уничтожать города и села? Уничтожил бы Святую Инквизицию? Отдали в бордель? После подобных мыслей Дазаю становилось только хуже и омерзительнее на душе. В нем с каждым днем росло сожаление. Кто же знал, что Чуя — гомофоб, не терпящий маленьких мальчиков — заинтересуется его тигренком? Может, он плохо его знал, и Накахара лишь скрывал истину под слоями масок. В Мафии такое помогает выжить, а в партнёрстве — это необходимо, иначе беды не миновать. В их отношениях сарказм и лесть были основой, так что союз оставался крепким достаточно долго. Дазай поморщился от нахлынувших воспоминаний.

«Докажи мне, что я не зря тебя спас. Живи и люби. Ты хороший человек»

      Осаму закрыл глаза и положил руку на лоб, чувствуя, как кровь с запястья стекает по щеке. Тишина. В голове слова Оды, а под веками лицо Ацуши. От этого теперь не убежать, а пытаться контролировать любовь — бесполезно.       — Нужно лишь немного потерпеть и все вернется… И тепло тигренка, и… — Осаму не мог произнести слово «счастье». Слезы душили, но их не было. Он чувствовал, как чаша боли почти наполнена до краев. — Это новый способ самоубийства? Если да, то неплохо было бы и умереть от его руки…

***

      Чуя чересчур любовно прикасался к шее тигренка и глубоко вдыхал запах его тела. Сладкий, немного терпкий с привкусом железа. Честно говоря, охотник сравнил его с ядом.       — Т…ты же понимаешь, что я не смогу п…полюбить тебя? — сирота уже не боялся этого человека, ведь после драки кулаками не машут, но голос все равно предательски дрожал. Каратель исповедовался ему, словно священнику.       Накахара лишь грустно улыбнулся и преданно прижался лбом к щеке Ацуши. Взгляд с особой гордостью цеплялся за ошейник, который сдерживал Тигра и не позволял ему убежать. Сирота умен и понимает свое положение. Как бы он хотел привязать его к себе и не отпускать никогда, но… Осаму мешал вместе с Томасом. От обоих можно ожидать что угодно.       — Да. Считай меня эгоистом, идиотом, но я не могу ничего поделать с собой.       Ацуши с мечтательным видом наблюдал за огнем в камине, пожирающим свежие дрова. В голове пробежала мысль, что он сейчас также горит в этом пламени. Ловушка еще не до конца захлопнулась, но скоро… через небольшой промежуток времени уже не сможет жить без этих рыжих волос и до безумия синих глаз. Но сейчас в его сердце безудержно бьется неразделенная, как он думал, любовь к странному человеку с бинтами и таким же тяжёлым прошлым, как и у Чуи.       — Ты встретишь свою любовь. Я…я уверен, — Ацуши хоть и говорил так, но ему казалось, что он сейчас лжет.       Накахара покачал головой и слез с мальчика, затем подошел к шкафам с винами. Охотник достал Petrus и разлил по деревянным чашам. Его мужчина пил лишь по особым дням, ведь вкус этого напитка пленял и сладостью, и кислинкой, и еле-еле ощутимой горечью темного шоколада. Сейчас свою любовь (да, теперь он мог с уверенностью об этом сказать) Чуя ощущал именно так: примерно такой же вкус был у их поцелуя, если не брать в счет прокушенный язык. «Мне кажется, что скоро случится что-то непоправимое…» — с тревогой размышлял Накахара, протягивая мальчишке вино. Ацуши с сомнением посмотрел на бордовую жидкость, улавливая запах алкоголя.       — Я же ребенок… — протянул шепотом сирота, косясь на чашу.       — В твоем возрасте мне приходилось и не такое вытворять, — печальная усмешка. — Ради меня.       — А вдруг…       — Удержу. Спасу. Обниму и приму.       — Нельзя быть таким уверенным… Потом себя же возненавидишь, — Ацуши все еще с сомнением относился к идее выпить, но все-таки принял угощение.       Накахара чуть смутился и отвернулся. «Вообще-то я не против, чтобы ты сорвался», — мужчина вспомнил образ Ацуши во время гона и залпом выпил все содержимое. Этот пацан просто провоцирует его одним своим видом. Ему теперь должна быть предоставлена медаль за стойкое противостояние своим отвратительным, но приятным желаниям. Чуя искоса наблюдал за тем, как сирота принюхивается к вину и делает один глоток на пробу. Чуть нахмурившись, мальчишка выпил чуть больше.       — Неплохое, но горло обжигает… — прошептал Ацуши.       — Естественно. Это же алкоголь, — охотник усмехнулся, невзначай так стараясь увидеть хоть какие-то изменения. — Слушай, ты бы хотел…       — Что? — Тигр недобро дернул ушами, а сирота насторожился.       — Нет, ничего, — как было бы глупо с его стороны это предлагать. Он же еще мальчик, да и особого представления о сексе между мужчинами не имеет. Вот идиот. Напрямую об этом спрашивать… Сам чуть не угробил, а теперь… Ацуши, наверное, считает его чудиком. «Из крайности в крайность. Я не знаю, как себя вести. Что делать?» — Чуя сейчас был в полной растерянности.        — Эм… Ты не мог бы снять с меня ошейник… — тигренок сжался в кресле. Эта просьба показалась очень дерзкой. Он чувствовал, что балансирует на острие ножа.       — Нет. Это не обсуждается.       Мальчишка вздрогнул от резкого тона охотника и сжал в руках стакан от бессилия. Если бы не это украшение, дерево бы треснуло, и сосуд превратился в щепки. Несмотря на доверие со стороны Чуи, его все равно удерживали. Ошейник ухудшал физическое состояние: он не мог толком держать что-то в руках, кружилась голова, а регенерация Тигра снизилась до обычной, человеческой. Даже если сейчас у него получится избавиться от кожаного ремешка, любое серьезное ранение может стать смертельным. Зная своё положение в деревне, Ацуши всё меньше хотелось освобождаться из плена, но его ждал Дазай. Ему казалось, что этот человек пропадет без него. Слишком отчаянно и нежно Осаму сжимал в объятиях.       — Не волнуйся. Ты под моей защитой. Тебе не придётся использовать Тигра, — хоть Накахара так и говорил, но сердце было не на месте. — А теперь я хочу насладиться твоим теплом… — мужчина сел на ручку кресла и притянул к себе Ацуши. - …пока нам никто не мешает.       Сирота тихо сглотнул, когда охотник приподнял полуразодранную рубаху и ледяными пальцами провел по животу, скользя ими вверх. Мелкая дрожь приятно отозвалась в паху — последствия гона: любое прикосновение сейчас влияло на тело, потому что половое влечение, хоть и незаметное, длится несколько дней. Он тут же попытался убрать причину странных ощущений и в итоге упал с кресла. Испугавшись, что каратель применит на нем свою способность, Ацуши закрыл голову руками, чуть подрагивая. Тогда Чуя был под действием эмоций, поэтому сирота уверенно обнял его, не боясь мгновенной кары, но сейчас… во взгляде мужчины читались расчёт и слабо скрываемое желание. Краем глаза тигренок заметил то, как Накахара сжимает ладони в кулаки. На пол капнула тёмно-алая жидкость. Он злится. Сейчас убьет и все. От осознания Ацуши побледнел, его прошиб холодный пот, сердце тяжело забилось где-то в районе горла. Вместо ожидаемого удара мальчишка ощутил мягкое прикосновение к рукам, он как будто просил открыться ему. Ацуши выполнил немую просьбу и почувствовал, как тонкими пальцами перебирают прядки его волос.       — Прости. Я слишком тороплю события, — Чуя присел рядом и, взяв обессиленные ладони в свои, страстно покрывал их поцелуями.       Накахара хотел уже прижать своего котеночка к себе, но входные двери с размаху ударились об стены. Громкий звук больно резанул уши. Чуя вскочил и закрыл спиной Ацуши. В комнату вошло человек четырнадцать в военной форме, они окружили их, нацеливая копья. Каратель надел черные перчатки и сформировал небольшие черно-красные сферы. Он уже хотел атаковать, но явился Торквемада. Его вид оставлял желать лучшего: опухшая правая щека, одна рука безвольно висела, а в глазах мелькало сумасшествие вперемешку с торжеством.       — Я, Великий Святой Инквизитор, объявляю воспитанника детского дома при Святой Марии главной причиной раздора и межусобиц в Испании, а также он обвиняется в попытке подорвать устройство Святой Инквизиции с помощью магических чар через Главного Охотника на ведьм, Чую Накахару. Всвязи с тем, что Главный Охотник не в себе, следует сначала его обезвредить, а затем схватить еретика и казнить публично на главной площади через сожжение. Выполнять!       К Накахаре подлетело несколько военных. Чуя кинул в них несколько гравитационных шаров, но феерического взрыва не произошло. Сферы поглотил мощный щит. Солдаты будто светились, а любая атака превращалась в алые нити, которые тут же формировались в клубки и исчезали в районе сердца каждого. Даже прижать к полу их не получалось. Они подходили все ближе. Проломить потолок оказалось не так просто. Все повторялось снова и снова. С каждой атакой он становился все слабее и слабее.       — Ублюдок. Ты сам одаренный, — прорычал Чуя, ощущая как Томас постепенно выкачивал из него энергию.       Торквемада ухмыльнулся и поднял руку, резко сжав. Накахара покачнулся. Сердце будто сдавили, а тело отказывалось двигаться. Он терял связь с рассудком, но еще мог контролировать «Смутную печаль» — мысль о том, что мужчина навредит в состоянии Порчи тигренку, заставляла терпеть из последних сил и не закрывать глаза.       — Ацуши, беги!       Ему повторять не нужно было, но… ноги словно одеревенели. Движения стали неловкими и медленными. Он поднялся и резко подорвался, пытаясь пролезть сквозь кольцо, но из-за разницы в силе (да и конечности путались) его схватили за руки и, скрутив, повели на площадь. Ацуши всеми силами сопротивлялся, а Тигр и вовсе находился в истерике. Перед глазами помутнело — ошейник сильно сдавливал горло и не выпускал наружу чудовищную силу. Чуя хотел уже воспользоваться Порчей, но Томас щелкнул пальцами, и в голове что-то зазвенело. Он упал на колени, зажимая уши. Ему казалось, что этот звук никогда не умолкнет. Тонкий, скрипящий, судорожный звон. Тело выворачивало, каждый нерв неприятно реагировал на него. Веки тяжелели от адской боли в голове, и он погрузился во тьму с чувством омерзения к себе и бессилия. Чуя не смог защитить, как не пытался.       — Тебя было приятно использовать, Чуя. Как же я люблю видеть поверженными тех, кто недооценивает своих противников.