Будешь ли ты ждать меня?

      — Отпустите!       Ацуши часто дергался, пытаясь спровоцировать охрану на насильственный способ усмирения, ведь тогда у него появился бы шанс извернуться и убежать, а, может, даже разорвать злополучный ошейник. Мальчик перестал сопротивляться, когда увидел их глаза: пустые, затуманенные. Было бы ошибкой назвать их зомби, ведь держали его очень крепко, иногда используя силовые методы, чтобы руки не выскальзывали из хватки, да им даже не больно (на укусы реакции нет, а когда он хотел наступить на ногу, его просто встряхнули и повели дальше). Ацуши затравленно смотрел на священников, хотевших посмотреть на забавное зрелище. Красные, заплывшие жиром лица и гадкие усмешки выводили из себя. Чем ближе они подходили к выходу, тем сильнее пахло жженой плотью и кострами из гнилых досок.       Подергивания мальчишки с каждым шагом становились все отчаяннее и сильнее, а рык перерос в скулеж. Он ногами уперся в пол, но это не помогло: недюжинная сила тащила его на место казни. Дверь распахнулась и глаза ослепило светом от полуденного солнца. Небо казалось ядовито-голубым, даже дым, окутавший всю деревню, не мешал насладиться прекрасным зрелищем, которое вызывало лишь отвращение. Ацуши думал, что даже природа не против его смерти, ведь он такой жалкий, бесполезный и ненужный. Почему тогда он так старается выжить, если в этом нет никакого смысла? Да просто хочется, черт возьми.       — Вы все поплатитесь за это… — прорычал Ацуши, следя за тем, как на улицах собирается всякий сброд с факелами.       Неожиданно голова отозвалась болью и правый глаз залило красным — кто-то бросил в него камень. Народ в ободранном шмотье, грязи, пыли с глазами, полными ненависти и отчаяния, хватался за вилы, а некоторые женщины прижимали к себе свое чадо в попытках защитить от Зверя-людоеда. Подростки бросались чем попало в него. Тело вздрагивало после каждого удара, а руки все сильнее сжимали стражники, грозясь сломать их. Ноги уже не поддавались сироте, и он беспрестанно спотыкался на ровном месте. Площадь находилась очень далеко от резиденции Накахары, поэтому этот путь стал для Ацуши самым мучительным. Столько человеческой злобы, адресованной ему, он никогда не видел и не ощущал. Абстрагироваться от неприятных воспоминаний о приюте получалось лишь частично. «Монстр», «отродье Сатаны», «убийца» — да, это все он. Господи, кто-нибудь закончит эту муку? Слезы непроизвольно стекали по щекам и затуманивали взгляд.       Перед глазами маячил огромный крест. Серьезно, они считают его угрозой колоссального масштаба? Честно, это даже лестно. Ацуши уже с безразличием наблюдал за тем, как опускают его место казни, тихо всхлипывая. Солнце палило нещадно, будто само хотело участвовать в процессии очищения. Крики и гул слились в амальгаму звуков, раздражающих сознания и вызывающих головную боль. Горло разрывалось от невысказанных чувств. Сердце будто резко упало в пятки, а тело замерзло от всепоглощающего жара. Внешнее смирение, внутренняя истерика.       — Мы наконец-то нашли причину нашего несчастья! Вот, этот ребенок — порождение греха нашего, Дьявола сын! Давайте же освободим его душу от Сатаны и смуты, казнив, как Христа! — неожиданно громко раздался голос Томаса, но Ацуши даже не вздрогнул и не повернулся на раздражающий звук.       Все стало таким… ничего не значащим. Безликим. На заднем фоне прозвучали крики ликования и проклятия в сторону Зверя-людоеда.       Стража еще крепче сжала его руки и потащила к кресту, а затем грубо бросила к нему. Ацуши хотел подняться, но один из охраны резко перевернул его, прижимая ладони к деревянной поверхности. Мальчишка дернулся, когда заметил в руках подходящего к нему священника молот и колышки.       — Проведем же святую церемонию в честь Всевышнего! — прокричал Торквемада, опуская руку, как бы давая сигнал священнику.       Прислуга Томаса присел рядом с ним и навел колышек прямо в середину ладони. Замахнувшись молотом, он со всей силы пробил кости и плоть. Кровь хлынула и окрасила деревянную поверхность в темно-алый. Ацуши истошно закричал от боли и пнул стражника, держащего его, которому казалось было вообще все равно. В глазах зарябило, слезы уже высохли, из уголка губ текла тонкая струя крови — язык прокусил. Через несколько минут вторую руку пронзила очередная порция боли. В ушах заложило и тигренок даже не слышал, как его голос сорвался до жалкого хрипа. Ацуши отпустили, но ненадолго. Кто-то схватил за лодыжки и скрестил, крепко держа. Ноги будто отняло. Мальчишка уже не чувствовал того, как деревянный кол дробил кости и разрывал связки. Картинка перед глазами состояла из двигающихся пятен разных цветов. Постепенно какие-то люди стали собираться вокруг и поднимать крест. От веса тела Ацуши безвольно повис на кольях, не чувствуя, как они от тяжести разрывают мягкие ткани. Взгляд прояснялся по мере того, как острая боль сменялась тупой и более отдаленной. Внизу Ацуши видел круг из золотистой соломы, холодно блестевшей в свете чуть утихнувшего солнца, и красные огни от факелов. Тигренок закрыл глаза, чтобы не видеть это безобразие и несправедливость.       — Начнем акт очищения! — торжество, величие, триумф. Мальчишка подумал о том, что это было не по отношению к нему, а к кому-то выше и сильнее. Будто Великий Инквизитор хотел кому-то утереть нос.       Огонь вспыхнул ядовито-желтым заревом. Запахло жженой соломой. Пламя пожирало сухую траву, поднимаясь все выше и выше. Жарко. Пот стекал по лицу и капал в огонь, превращаясь в пар. Чем больше он поглощал, тем менее контролируемым становился. Ацуши почти чувствовал его касание кожей. Восторженные крики людей перекрывали треск горевшего дерева.       «Дазай… Я дурак… — с горечью подумал мальчишка, ощущая пальцами ног языки пламени, обжигающие, но одновременно леденящие. — Слабый и не способный поменять исход событий».       Неожиданно раздался грохот. Огромная каменная глыба врезалась об своеобразную сцену и разрушила ее, убив парочку священнослужителей и стражей. Ветер поднял пыль и еще больше распалял пламя. Кончики ног Ацуши начали обугливаться. Мальчишка скорчился, пытаясь отодрать ноги от креста. Слышалось шипение горящей человеческой плоти. Черно-красный шар сломал основание креста, и он начал стремительно падать. Мальчик с ужасом смотрел на то, как быстро его тело приближается к дому, объятому пламенем — волна воздуха раздула остатки соломы и огонь распространился дальше. Он зажмурился и почувствовал, что перестал падать. Открыв глаза, Ацуши с удивлением увидел вокруг красноватое свечение, а через мгновение он уже лежал на земле и смотрел в голубое, светлое небо. Над ним возвышался Накахара с облегченной улыбкой на губах, но в глазах плескались злость и печаль.       — Чуя?

***

      — Что за шум? — холодно спросил Осаму вошедшего Акутагаву. Стены сотряслись от неожиданного грохота.       В коридоре раздавались остатки людских ликований. Торжество было настолько громогласным, что даже Мафия слышала радость народа, а землетрясение вызвало всеобщее волнение.       — Зверя-людоеда казнят, — в безжизненных черных глазах мелькнуло презрение.       Осаму замер. Карие глаза ожесточились. Этот гул звучал уже достаточно долго, а ему никто об этом не сказал. В гробу он видал такую заботу от Рюноскэ.       — Тогда… что ты здесь делаешь, Рю? — опасно-слащавая улыбка. — Раз ты не можешь выполнять элементарные приказы, не стоит ли мне наказать тебя?       Акутагава сглотнул, с ненавистью замечая свою слабость перед Экс-Пятым Главой Мафии. Он, дрожа телом, встал на колени и громко, срывающимся голосом произнес: «На площадь отправлено несколько эсперов, чтобы прервать казнь».       Дазай пронесся мимо бывшего ученика, накидывая плащ. Сердце неистово билось от мысли, что его мальчика не станет. Осаму судорожно попросил одного из подчиненных передать Мори о том, что война началась, и чтобы он отдал приказ об активации «агентов». Мужчина практически вылетел из резиденции Японской Инквизиции и побежал на площадь, чтобы остановить Смерть. Первый раз в своей жизни он отказывался ей подчиняться.       Дома стремительно проносились мимо него. Расстояние было огромным, но мужчина даже не чувствовал усталости и боли от натертых стоп. Передышку он себе позволить не мог. Каждая секунда на счету. Если где-то ошибется, Осаму потеряет то, что так долго искал, что полюбил, что не позволяет ему вновь погрязнуть во тьме. Восемьсот метров пустых улиц, ведущих к центру. К самому эпицентру акта несправедливого суда. Теперь Мафия не будет терпеть. Она покажет такую мощь одаренных, что даже Торквемада не сможет поглотить её.       — Уничтожу всех… — шептал Дазай, смотря на огромный столб черного дыма и приближаясь к нему. — Убью.       Карие глаза обрели алый оттенок, а в руке он крепко сжимал кинжал. Вот уже появилась в поле зрения взбудораженная толпа, среди которой уже бушевали его люди. Оскалившись, Осаму кинулся в толпу крестьян, перерезая каждому горло. Виноваты все. Они сошли с ума от плохой жизни и постоянного страха. Кровь багровым окрасила землю.