Лазурь

      — ...и я сделал то, что мог.       Фраза была закончена, но еще секунду после тишина оказалась такой звенящей, что в ней ощущалось ее продолжение.       Потом зал зашумел так, что впервые на моей памяти пресечь это пришлось самому Верховному архонту.       Все время заседания Саем говорил ровно и спокойно, когда ему давали право голоса, и стоял прямо и уверенно. Казалось, он едва замечал кандалы на своих ногах и руках, а когда это все же происходило, они оставались просто мелкой, досадной помехой. На чужую одежду на нем — которая, понимал я с упавшим сердцем, досталась ему пару часов назад исключительно для того, чтобы не беспокоить наши взоры, — он обращал внимания не больше, чем когда-то на собственные магистерские одеяния.       Саем всегда был худощав; теперь он казался исхудавшим. Если присмотреться, на скуле, уходя под опрятный воротник, виднелся косой кровоподтек, слишком напомнивший мне следы от салхайского «хлыста»; еще длиннее отросшие волосы, забранные в хвост, были скатанно-грязными на вид. Об этом уже никто не позаботился.       Чем дольше шло заседание, тем больше я с нарастающей, ворочающейся в животе растерянностью осознавал, что никого в этом зале, похоже, не волнуют мелкие детали.       В теории, по закону Эдафа на суде Коллегии сперва оглашается общее обвинение, затем — подробный ответ на него предполагаемого преступника, защищающего себя; а после — доказательства обвиняющей стороны, должные опровергнуть его слова, если это возможно. Далее архонты обсуждают услышанное, выступая, если хотят, лично или от школ, сверяются с фактами и расспрашивают, и каждый приходит для себя к какому-либо выводу. В соответствии с чем и голосует.       На практике каждый этап суда густо замешан на интригах школ и отдельных личностей друг против друга, к чему все мы давно привыкли.       Просто все эти игры всегда оставляли немного места для, ну. Для правды.       Саем получил слово только после того, как Коллегия Эдафа расписала доказательства его вины. Я не успел уловить момент, когда они не остановились на одном обвинении, коротко, емко и хлестко обозначая, почему стоящий перед Коллегий человек без сомнений и причин напал на пограничный отряд Савайи, уничтожив его омерзительной некромагией, чтобы тем самым поставить под угрозу совсем недавно заключенный мир, и вдобавок в своей ненависти к Эдафу едва не обрушил последнюю оставшуюся у нашей страны в Хедине медную шахту.       Оратор Тефея пытался взять слово о нарушении порядка заседания, но в самом начале, вторым после имени Саема, прозвучало и имя его школы, и неуверенный в себе самом голос растворился под конец бесплодно в волне неодобрительно-рассеянного шума людей. Шум этот был слишком смешанным в эмоциях — ибо общие настроения в зале явно мало отличались от тех, что были и в городе, от тех, что озвучила Мадина Арлех, говоря со мной как подруга, а не капитан, — но одно в нем звучало ясно.       Это был гул людей, которые не хотели отвлекаться.       И Тефей отступил — как делал слишком часто на моей памяти.       Только бесконечное шмыганье моего соседа — почтенного магистра Ваджефа из моей школы вечно разбирала по весне сенная лихорадка — вырывало меня из ледяного, неверящего ступора, доказывая, что я все еще здесь, я не сплю, и это мои руки лежат на бортике янтарного дерева, и мои глаза смотрят вниз, на человека в кандалах и чужой одежде, стоявшего спокойно и прямо.       Возможно, я обманывал себя, но мне казалось, что со своего места я хорошо видел ту самую искру, которую помнил, пылающую так, что серые глаза Саема становились еще светлее.       — Кеф не обладает магией в том смысле, в каком это делают живые существа, разумеется, — говорил мне Саем, пожимая плечами. Кипарисовая столешница казалась такой темной рядом с его бледными пальцами. — Но кефаты и кефаиты весьма привязаны к этой земле, и на ней они сильнее.       — Как звери к своей территории, полагаю? Разве не в ощущаемом праве на что-то и зверь умеет черпать силу?       Саем не стал возмущаться нарушением заведенного хода заседания. Он выступил в свою защиту так, как будто был уверен в удачном исходе дела — или своей правоте, которую не мог поколебать никакой страх по самой ее природе. Он рассказал спокойно и четко, что во время инспекции шахты днем обнаружил наметки подозрительных знаков на одной из балок в левом коридоре, и, мучимый сомнением, вернулся проверить это вечером. Там он наткнулся на группу саваятов в форме савайских пограничников, распределяющих магические символы по балкам и подпоркам, ориентируясь на наметки.       — Я не успел спросить, по какому праву они надели эту форму, — вежливо добавил Саем. — Как не успел и отследить, что именно это были за символы — мне показалось, что я узнал каркас заклинания развеивания, но оно было чем-то усилено. Или вообще задать любой вопрос.       Тринадцать саваятов напали на него, и он дал им отпор. Как смог. Чем смог.       И победил.       Наметки заклинаний действительно были обнаружены на балках нашей шахты — смесь воздушного конструкта и некромагии.       — Откуда вам известна некромагия на... таком уровне? — прозвучал наконец один осмысленный вопрос, вылившийся из хора схожих, прежде чем те успокоились под внушением верховного архонта. Я мгновенно перевел взгляд на задавшую его — пожилая архонт из Салхая, старше меня самого по крайней мере в три раза, но с внимательным, пытливым взглядом.       В шепотках слишком четко слышалось шуршание вулканического песка Кефа, раз за разом повторяя это короткое слово.       — Таком? — развел руками Саем; звякнули кандалы. — Я использовал всего два простейших заклинания этого типа — толчок и вспарывание. Сначала я попытался отбиться той боевой магией, какую вспомнил, но я, знаете ли, не готовил себя к воинской карьере, да и силы были неравны. Тринадцать на одного. После... — он дотронулся до следа на скуле, — который чуть не снес мне голову и отшвырнул к стене, я просто выбросил вперед руки, пока мне было, что выбрасывать, и ударил вслепую тем, что пришло на ум. К тому же... я был разозлен и смертельно перепуган, не стану врать, и не мог думать о тактике или подборе символов.       — Тринадцать тел, — рявкнули откуда-то с правых рядов. Ветарцы, конечно же. Как кто-то физически мог обскакать наших пироманов в открытом бою, это прямо-таки оскорбление. — Тринадцать боевых магов. И вы утверждаете, что сделали это двумя заклинаниями?       — Они срикошетили, — спокойно ответил Саем.       Срикошетили — от уже покрытых смешанными символами балок, запустив причудливую цепочку. Я медленно перевел дыхание, пытаясь взять его под контроль.       Подтвердить это, кроме него самого, было, конечно, некому. Сторожа были убиты простейшими огненными заклинаниями раньше, а от саваятов остались горстки перекрученной черной плоти и фрагменты формы.       — Значит, — раздался глубокий, но отрывистый голос с кимальского сектора, и шум еще немного притих. — Савайя планировала диверсию.       Я узнал говорившего; трудно было не узнать. Нилу Роттнест, ветеран войны — поседевший до белизны в пятьдесят, с уродливым шрамом от боевого заклинания на половине лица, — человек, рядом с которым отношение Мадины к саваятам вполне прошло бы как «теплое и дружеское».       И, кстати, ближайший друг и соратник Крамонда Ламолиора. Кимальца и Верховного архонта Коллегии.       — Не Савайя.       Не Савайя. Не официальные власти. Мы выслушали еще одно обтекаемое сообщение, — и неприязнь в зале стала еще ощутимее.       В Савайе были свои недовольные войной, считавшие, что мы отделались слишком дешево — радикалы, условно остававшиеся в рамках закона, но раздражавшие короля своей прытью. Теоретически, они могли попытаться взорвать нашу последнюю шахту.       Практически — по словам савайских дознавателей, на балках шахты в километре от этой, следующей в Хединовой гряде, которая находилась на территории Савайи, перейдя к ней по мирному договору, были обнаружены такие же знаки, как и на сохранившихся балках нашей.       — Мы уже верим на слово Савайе? — рыкнул Роттнест, даже не привстав.       — Нельзя судить народ по правителю, — продолжал Саем, покрутив в воздухе пальцем: крохотный горячий водоворот воздуха, созданный им, обнял бока наших кружек. — Король или верховный архонт, война или мир… Кроме того, не скажу, что верю в масштабные заговоры. Возможно, наш верховный архонт и не образец благочестия, но это уже скорее… наговоры. Его род просто всегда был богат. И, согласись, он превосходный боевой маг, да и с клинком обращается не хуже.       Зал гудел.       Саем Седжер, закованный в кандалы, стоял посреди него мирно и безмятежно.       И с каждым новом всплеском обсуждения, походившего на грызню еще больше, чем обычно, и новыми осаживаниями верховного архонта, и новыми дополнениями обвинения, и новыми отдельными репликами Саема, кроткими и ровными, — картина вырисовывалась передо мной все яснее.       Нам не нужны были долгие разбирательства и бурления обоих народов; никому не нужен был повод к новой войне.       Нам нужно было договориться и примерно, демонстративно наказать виновников — или тех, кто сошел бы за них.       Савайский король убивал сразу трех зайцев, пресекая волнения, выставляя себя справедливым и милостивым к недавнему проигравшему — слова «справедливость» и «милостивость» прозвучали из подписанной бумаги, и я стиснул зубы, как, спорить готов, многие, — и получая шанс ужесточить законы для собственных радикалов, которые, судя по всему, не слишком ему нравились.       Эдаф... Эдаф избавлялся от угрозы новой войны, изнутри и снаружи. В обмен на одного никого не интересующего тефейца.       И, возможно, некоторые выгоды для некоторых лиц, кто знает.       — Нужно продлить расследование, — сказал я, вставая и складывая руки подобающим архонту жестом.       Гул разбился на мгновение. И поднялся вновь, но я едва обратил на это внимание.       Я сам не совсем понимал, зачем это сделал. Я просто знал, что никогда не смогу больше существовать, выйдя потом из здания Коллегии, если сейчас промолчу. Что что-то внутри мне не позволит: что-то между мной и мирозданием, или, может, мной и магией... или скорее мной и мной.       — Савайе, полагаю, более чем известно, пропадал или нет один из пограничных отрядов, — продолжил я сухо и громко, абсолютно. — Также следует перепроверить вторую шахту со знаками. Никого из нас ведь не допустили к ней?       В гуле и мешанине я замечал краем глаза, как верховный архонт кладет руку на плечо Роттнеста, втолковывая ему что-то, и тот с неохотой отводит взгляд; как двое из Тефея, покинув места, пробираются к выходу; как замирает на середине жеста высморкавшийся и варварски вытряхивавший было платок магистр Ваджеф, недоуменно повернувшийся ко мне. Все семь остальных Аркуди, должно быть, сейчас на меня смотрели.       Саем Седжер, стоявший в центре зала, впервые за все это время словно сбился.       Его идеальная, выдержанная поза будто сломалась на секунду. Он рывком вздернул голову, теряя свою стойку и впиваясь в меня взглядом, словно вовсе не ожидая меня увидеть; словно осознав что-то разом. Его лицо потеряло спокойную сосредоточенность, меняя множество чувств сразу, и на мгновение я увидел своего Саема, которого бесконечно давно встретил в библиотеке.       — Это в любом случае не то дело, которое можно спустить налегке. Я отказываюсь принимать решение без дознания, — продолжил я вежливо, потому что имел на это право, — даже если оно одобрено... всеми сторонами.       И сел.       Из-за спины великого архонта я поймал взгляд округлившихся глаз Мадины Арлех. Другой — внимательный и куда более тяжелый, — принадлежал самому Крамонду Ламолиору. Его громоздкий золотой лев с глазами-рубинами, — огромная пышная застежка не менее пышной бело-золотой мантии, главный из символов власти верховного архонта, — казалось, тоже смотрел на меня, и с тем же чувством.       Вопрос о дознании, сказанный кем-то даже не с пятью голосами, а одним, был принят во внимание Верховным архонтом, без конкретных указаний, но в расплывчатой, размытой форме общего согласия.       Когда Саема Седжера выводили из зала, он продолжал на меня смотреть.                     

***

      В дверь громко постучали.       Перебравшись несколько лет назад в Кимал, я снял два этажа в небольшом доме на Янтарной улице. Слуг у меня никогда не водилось, исключая уборщиков, приходивших раз в неделю, и тишина в доме, да и во внутреннем квартале вокруг, которую я очень ценил, редко чем-нибудь нарушалась.       Но сейчас я был этому даже рад. Все это время я мерил шагами комнаты в бесплодном хаосе мыслей, и мне так приятно было теперь остановиться и, быть может, увидеть знакомое лицо.       За дверью стояла Мадина Арлех.       — Капитан, — сказал я с удовольствием, отступая и жестом приглашая ее зайти. — Ты, смотрю, при параде? — продолжил я шутливо, но почему-то внутренне напрягшись. Коллегиальные стражники обязаны носить мундиры вне собственных домов, но пышные эполеты и шнуры устав местами разрешал, а местами и предписывал снимать, как объясняла мне когда-то сама Мадина. — Чем обязан? Налить тебе что-нибудь?       — Еще даже шести нет, Марен.       — Так кто говорит об алкоголе.       Не глядя на меня, она подошла к западной стене. Там, на стойках, выстроились в ряд закрытые флорариумы — любимая «безделушка» Мадины в моем доме. Внутри каждого обитало по кусочку природной системы того или иного района Эдафа.       Я вдруг почувствовал себя уставшим. Мадина Арлех была моей приятельницей, почти подругой, и на редкость хорошим человеком, и я, пожалуй даже, мог бы испытывать к ней и иные чувства, привлекай меня женщины. Она понимала меня — обычно. И строго следовала правилам. Мое поведение на суде... я стиснул зубы. Было подчинено им не менее строго.       Я снова заходил по комнате, как зверь по клетке — отупевший, постаревший зверь, и остановился у окна на западной стене. Охровые завеси на нем скрадывали часть вечерних, но все еще жарких солнечных лучей.       — Я выслушаю твое осуждение, Мадина, но смиренности не обещаю.       — Я пришла сюда не за этим. И я, — она слегка запнулась, словно это местоимение ей тяжело далось, — тебя не осуждаю.       — Тебя направила Коллегия? — спросил я медленно. Горечь просачивалась в каждое мое слово, как яд. — Сделать мне внушение, верно?       — ...наследная монархия, — Саем отпил глоток чая, глядя на меня со своей стороны стола, — это полная безысходность и ставка на везение. Просто на этот раз удача была на их стороне.       — Насколько я помню, у савайского короля есть Совет, эквивалентный урезанной версии Коллегии? Они недурные маги.       — И вынужденные полностью подчиняться королю, что превращает их в пустую погремушку, — позабытая Саемом старинная книга едва не стала подставкой под горячее — не зря все-таки напитки запрещены в библиотеке — но он вовремя осекся, довольно забавно дернув кружку в сторону. Мы оба фыркнули. — Незыблема только магия, — продолжал он с остатками улыбки, — а главы государств, монархи они или нет, похожи на бумажные деньги. Лиши их обеспечения золотом, то есть не заимствованной и при этом весомой магической силой, и они потеряют всякий смысл. Магократический строй, я имею в виду, в идеальной ситуации, с тобой хотя бы честен.       — В идеальной — хорошо сказано. Впрочем, магократия не подарок, но ты прав: как говорится, как бы она ни была плоха, ничего лучше еще не придумали.       «Честен», думал я с нарастающей злостью — думал мысль, давным-давно провозглашаемую каждым юнцом, считающим себя дерзким, на каждой пьяной посиделке, но впервые по-настоящему осознав ее. Традиции и игры. Игры и традиции. Перекидывание магической силы, как мячика, на заднем плане, чтобы шли своим чередом планы иные - долгоиграющие.       Есть ли смысл вообще кого-то в этом винить, и стоит ли, если так было бы лучше почти для всех? Не в этом ли заключается власть, частью которой должен быть и я?       — Мне велено сопроводить тебя в Коллегию, Марен.       На краткую секунду злоба во мне застыла, лишая дара речи, и перелилась из жара в ледяное спокойствие.       — Меня в чем-то обвиняют? — произнес я ровно.       — Мне было сообщено, что это вопрос инспекции.       Инспекция! Об инспекции архонту сообщают посланием, а не посыльным из стражи!       В прорехе между завесью и наличником окна просвечивала узкая полоса улицы с привычными стенами из желтоватого камня. Теперь там маячило что-то синее. Я слегка отстранил завесь и увидел, что на мостовой у дома стояло пятеро коллегиальных стражников при кимальских клинках, бросавших отдельные взгляды на мою входную дверь.       — В твоем доме есть черный выход, Марен? — буднично добавила Мадина, заложив руки за спину и разглядывая коллекцию бабочек на стене над флорариумами.       Мои пальцы отпустили краешек завеси без моего осознанного участия. На мгновение вокруг повисла тишина.       — Зачем же мне уходить, — сказал я наконец и стеклянно улыбнулся, едва чувствуя слова на своем языке. — Я ни в чем не нарушал закон, а инспекции — это мой долг. Коллегия и Эдаф, я вижу, нуждаются во мне. Идем, Мадина. Я охотно прогуляюсь к верховному архонту в твоей компании.       Она словно собиралась сказать что-то и передумала на полпути, бессильно поглядев на меня.       — В конце концов, — добавил я почти весело, кивнув ей, — дальше Южного Флатея не отправят.