All this time

— Забавно, — хмыкает Тони, постукивая кончиками пальцев по одной из стеклянных витрин с магическими артефактами, которых так много в Санктум Санкторуме. — Неужели эти древности и впрямь что-то могут? Он не впервые приходит сюда, в дом доктора Стрэнджа — «обитель магии и оплот Земли», как невозможно пафосно называет своё жилище сам маг. На самом деле это просто старый, местами довольно мрачный и неудобный домище, явно слишком большой для одного-единственного жильца. Правда, сам Стрэндж гордо именует себя Хранителем, а не жильцом, но Тони уверен: это только затем, чтобы не платить арендную плату. Поначалу Старка здорово раздражают все эти скрипящие под ногами ступеньки и половицы, запыленные книжные шкафы и обилие разномастных магических побрякушек неизвестного назначения. Кроме того, в этом викторианском кошмаре очень легко заблудиться: все коридоры и комнаты похожи, как близнецы-братья и, Тони уверен, злорадно меняются местами у него за спиной, чтобы ещё больше запутать. И даже чёртов GPS-навигатор в этом проклятом лабиринте не работает: слишком много магии, как объясняет это Стивен. Правда, Тони с самого начала приглянулись огромное круглое окно с причудливым рисунком из переплетённых металлических прутьев и высокое трехстворчатое окно-портал, открывающее проходы в три разных места одновременно: к примеру, в густой лес, на вершины заснеженных гор и на берег океана. Впервые обнаружив это удивительное приспособление, Тони с восторгом естествоиспытателя исследует и испытывает его в течение доброго часа, не меньше. Однако со временем он начинает понимать и ценить некоторые несомненные преимущества этого неуклюжего старого дома. Здесь тихо и удивительно умиротворённо, словно эти стены, повидавшие на своём веку так много человеческого счастья и горя, безрассудства и глупости, смелости и благородства либо, увы, вероломства и трусости, теперь принимают каждого нового гостя со спокойной, снисходительной мудростью. Здесь чувствуешь себя в безопасности, хотя вокруг в огромном количестве разложены и расставлены артефакты, способные, по заверениям Стрэнджа, нанести серьёзный урон. Наконец, здесь можно побыть наедине со своими мыслями — кстати, думается в этом доме, как успел убедиться Тони, очень хорошо, — а можно вытащить-таки упёртого мага из книжных завалов, чтобы пообщаться и выпить чаю (хотя Тони неизменно предпочитает кофе, который Стивен специально для него наколдовывает). Именно поэтому Тони всё чаще приходит сюда без особого повода — не беспощадным критиком, а гостем. Скорее всего, это лишь игра его воображения, но со временем ему начинает казаться, что и дом проникается к нему ответной симпатией: пол всё меньше кряхтит и скрипит под каждым шагом, а коридоры больше не норовят завязаться узлом, стоит ему отвернуться. Двустворчатые двери с красивыми старинными витражами — и те сами по себе распахиваются ему навстречу, словно дорогому, желанному гостю. Стивен, похоже, и вовсе ревнует собственное волшебное жилище к Тони: с какой укоризной он смотрит на двери, и стены, и книжные шкафы, когда Старк в очередной раз является без приглашения, а дом ему, очевидно, рад! Тони, которого это почти что детская ревность и нежелание делиться изрядно забавляют (и даже самую чуточку умиляют), ещё и подначивает мага, демонстративно поглаживая стены и мебель кончиками пальцев либо по-хозяйски обшаривая витрины с артефактами. Но Стивен в ответ на эти провокации только кривится и уходит в глухую оборону, в буквальном смысле укрываясь за баррикадами из огромных магических фолиантов и свитков пергамента. Иногда, впрочем, Стрэндж действительно бывает занят: поиском необходимого редкого заклинания или медитацией. В таком случае Тони старается вести себя тихо и не беспокоить его, зная, что Стивен сам заговорит с ним, когда разберётся со всеми делами. Но сегодня — явно не такой случай. С полчаса назад они поспорили из-за какой-то ерунды, после чего Стрэндж схватился за первую попавшуюся ему на глаза книгу, буквально спрятался за ней, как за щитом, а Тони, не зная, как возобновить разговор, но не желая молчать или уходить восвояси, взялся потрошить витрины. Артефакты действительно давно привлекали его внимание: хотелось изучить их поподробнее, выяснить, на что они способны и как именно работают… — Эти, как ты их называешь, древности и впрямь кое-что могут, так что лучше отойди от витрин, пока руки целы, — ворчит Стивен, но из-за книжки, поднятой практически на уровень лица, упорно не показывается. Интересно, он её там хоть не вверх тормашками держит? Но Тони, разумеется, не намерен сдаваться так просто. — А это?.. — Кинжал создаёт вокруг того, чья рука его держит, прочный энергетический щит, что весьма полезно в бою. Однако этот же щит способен попросту разорвать на части неподготовленного человека, поэтому… — А вот это что такое? Эта обугленная металлическая висюлька на шнурке? — Магический амулет, чья основная функция — принимать на себя самые мощные удары тёмной магии. Совсем недавно эта «висюлька» буквально спасла мне жизнь в схватке с одним обезумевшим магом, так что я попросил бы тебя… — Что насчёт веера? Что делает он? — прерывает Тони, заметив чуть поодаль, на столе, простой с виду деревянный веер. Такие в изобилии продаются в любой сувенирной лавочке от Китайского квартала Нью-Йорка и до самого Непала. Стивен довольно долго молчит, а потом опускает-таки свою книгу-щит и смотрит прямо на Тони. — Ничего. — Ничего? — удивляется тот. — Он не создаёт щитов или заклинаний, не насылает ураганы, стоит им только взмахнуть? — Стивен отрицательно качает головой. — Но тогда зачем же он здесь лежит? Для чего он нужен? — Это — память. Единственная память, которая осталась у меня от человека, спасшего мне жизнь, подарившего мне мою жизнь заново, как и шанс прожить её иначе. В голосе Стивена слышится глубокое уважение — но без благоговения, без уничижительного и фанатичного благолепия. Его голос звучит печально, и немного тепло, и с огромной благодарностью. «Кем был этот человек? Мужчиной или женщиной? И почему в память о нём или о ней остался только простенький веер?» — Тони и хочет, и не решается задать все эти вопросы. Он догадывается, что Стивен имеет в виду под «подаренной жизнью» и «шансом», потому что уже знает о жуткой аварии, оборвавшей его блестящую карьеру нейрохирурга, изувечившей его красивые, талантливые руки, — как знает и о том, что во второй своей жизни Стрэндж стал магом. — Она была моей наставницей, моим Мастером, — Стивен словно читает его мысли, отвечая на незаданные, кажущиеся слишком личными вопросы, — и погибла, спасая меня и ещё одного своего ученика по имени Карл Мордо. Когда её не стало… когда мы с Мордо и Вонгом одолели тех, кто отнял её жизнь, и отвели от Земли, вероятно, одну из самых страшных угроз за всю историю… мы не знали, как поступить дальше. Она не оставила никаких указаний относительно того, как и где хотела бы быть похороненной. Чёрт, да мы даже имени её не знали! Все звали её Мастером, Учителем или даже Древнейшей, но имени… Её настоящего имени не знал, кажется, никто. А если бы я попытался заполнить больничные бланки по всем правилам и указал бы в них её предполагаемую дату рождения — столетия назад, во времена легенд и мифов! — меня самого упекли бы в лечебницу для душевнобольных. Стивен горько, невесело смеется, незаметно, как ему кажется, сжимая дрожащую руку в кулак. Тони отчаянно хочется подойти к нему, коснуться сведённых судорогой пальцев, запястья, плеча, быть может, даже обнять. Ему хочется сделать хоть что-нибудь, но он заставляет себя остаться на месте, потому что Стивену, похоже, нужно просто выговориться. — К счастью, Кристин, моя бывшая… коллега, помогла уладить все формальности, чтобы мы с Вонгом смогли забрать её сначала сюда, а затем в главную обитель, в Камар-Тадж, — совладав с собой, продолжает Стрэндж. — Мордо оставил нас, большинство магов, возможно, хорошо знавших Древнейшую при жизни, тоже погибли, защищая эту и другие обители, так что решение выпало принимать нам — мне и Вонгу. Мы остановились на кремации: чтобы после развеять её прах в тех местах, куда она любила удаляться для размышлений или прогулок. Личные вещи, а их оказалось совсем немного: кое-что из одежды, пара артефактов и безделиц-амулетов, с десяток любимых книг — мы сложили в коробки и сохранили в её покоях. Но я никогда не видел, чтобы она действительно пользовалась хоть чем-то из этих вещей. При мне она никогда не использовала ни артефактов, ни амулетов — зато любила крутить в руках этот веер. Стивен подходит ближе и касается веера самыми кончиками пальцев — легко, практически невесомо, ласково. — Вот так веер и стал моей единственной памятью о ней — кроме, разумеется, всего того, чему она успела меня научить. Что ж, это Тони понимает. Инсен, старый добрый Инсен, с его умом, и смелостью, и самоотверженностью, со всей его мудростью — тот самый Инсен, который спас Тони жизнь, оставил ему на память о себе только слова. «Не растрать свою жизнь понапрасну» — лучший и самый главный совет, который он когда-либо получал и которому он с тех пор неизменно старается следовать. — Полагаю, я положил здесь этот веер для того, чтобы он всегда напоминал мне о её уроках, — тихо говорит Стивен, искоса поглядывая на Тони. Тот кивает, но думает немного иначе: веер лежит здесь напоминанием не столько об уроках, сколько о человеке. Именно поэтому он лежит не в витрине, не за стеклом, а прямо на столе — словно его просто забыли здесь, оставили по рассеянности, и он до сих пор хранит тепло тонких женских пальцев. — Чаю? — предлагает Тони, когда молчание, необходимое как дань уважения и памяти, становится тяжёлым. — В этот раз я, пожалуй, даже выпью чашечку вместе с тобой. Хотя, подозреваю, помимо трав ты подмешиваешь туда что-то запрещённое… — Всего лишь капельку мёда*, — Стивен легко улыбается каким-то своим мыслям и жестом приглашает Тони к небольшому столику с удобными креслами прямо напротив красивого круглого окна. Простой деревянный веер, словно позабытый кем-то, остаётся лежать на столе.