All this time

— Да иду я, иду! — ворчит Стивен, которого Плащ и так буквально тащит по коридору в сторону входной двери. Вообще-то Санктум Санкторум может впускать гостей и сам, а Стивен, в свою очередь, мог бы попросту открыть дверь на расстоянии — очень загадочно и магично, его гостям такие маленькие невинные фокусы обычно доставляют немало удовольствия. Однако после того случая, когда некая коварная волшебница без труда проникла в его обитель и с ходу всадила в бедро ошеломлённого внезапным нападением Стивена несколько острейших заговорённых кинжалов, он предпочитает встречать посетителей сам, во всеоружии. Впрочем, сейчас середина дня — где-то начало четвёртого, — так что Стивен догадывается, кто мог постучать в его двери в такое время. — Здравствуйте, доктор! Ну конечно, это Питер Паркер: в обычной одежде и с рюкзаком за плечами, только-только из школы. Он нетерпеливо переминается с ноги на ногу, а руки держит за спиной — это, а также радостная, предвкушающая улыбка подсказывают Стивену, что Питер явился либо с хорошими новостями, либо с угощением. — Здравствуй, Питер, — Стивен улыбается в ответ и отступает в сторону, чтобы тот мог войти в дом. — Проходи, пожалуйста. С некоторых пор Питер регулярно наведывается в Санктум. Ещё за несколько недель до свадьбы с Пеппер Тони, первый и главный наставник Питера, попросил Стивена по возможности присматривать за мальчиком: сам он не успевал опекать Паркера, но не хотел оставлять его совсем без присмотра и поддержки. В общем-то, нехватка времени у Тони объяснялась очень просто: сначала он с головой окунулся в предсвадебные хлопоты, за которыми последовали собственно свадьба и переезд в новый дом, где ещё нужно было обжиться, а вскоре за этим у них с Пеппер родился ребёнок — и это не считая неизменно неожиданных и сложных миссий Мстителей, в которых Старк по-прежнему принимал самое активное участие! Стивен полагал — и не без основания, — что мало кто в принципе сумел бы выдержать такие нагрузки. В итоге Стивен ответил на просьбу Тони согласием: очень уж хотелось помочь ему хоть немного, убрать со знакомого лба хотя бы пару прорезавших его морщин. К тому же, он искренне симпатизировал Питеру ещё с тех пор, как они, вместе с миллиардами других душ, оказались в заточении по вине Таноса — в то непростое время паренёк держался исключительно отважно и стойко. Питер вообще очень славный, искренний и добрый мальчик — Стивен никак не может избавиться от некоторой покровительственности в своём отношении к Паркеру, хотя тот уже совсем не ребёнок. Ему импонируют воспитанность и серьёзность, с которой Питер относится к своей «работе» супергероем, тогда как Тони, очевидно, больше всего ценит его острый ум, преданность и самоотверженность. Одно время Стивен даже развлекался, воображая, что Питер — внебрачный сын Тони, отданный на воспитание верной кормилице Мэй Паркер, но нет, шебутная кровь Старка вряд ли позволила бы ему вырасти настолько ответственным и усидчивым мальчиком. — А я сэндвичи принёс! — переступив порог, Питер гордо демонстрирует Стивену бумажный пакет, который до этого прятал за спиной: наверное, успел заскочить в одну из своих любимых забегаловок, торгующих едой на вынос, прежде чем прийти сюда. — Думал ещё колы взять, но не смог вспомнить, как вы к ней относитесь, поэтому решил, что лучше будет приготовить кофе или чай. — И правильно, — согласно кивает Стивен, и Питер, ободрённый его одобрением, улыбается ещё радостнее. Нет, он нормально относится к газировке и даже к фастфуду — при его нынешнем доходе не приходится капризничать и перебирать харчами, — но горячий травяной чай или сваренный в серебряной турке кофе со специями определённо звучат лучше колы. После того, как Стивен официально стал Хранителем Нью-Йоркской обители и насовсем поселился в Санктуме, он отыскал на нижнем этаже старинного здания маленькую, но довольно уютную кухню со всей необходимой утварью, так что он всегда может приготовить что-нибудь на скорую руку: что-нибудь простое, но сытное. Однако Питер всё равно старается не приходить с пустыми руками и приносит с собой то сэндвичи, то сладости, а иногда даже какое-нибудь домашнее блюдо от тетушки Мэй, хотя те, откровенно говоря, удаются ей через раз — но Стивен и Питер мужественно делают вид, что это не так. В итоге они с удовольствием обедают сэндвичами с чаем, и Питер рассказывает о своих недавних успехах в школе и на супергеройском поприще, а на строгий вопрос Стивена, откуда успели взяться синяки на его руках и небольшая царапина на подбородке, делает большие глаза и рассказывает душераздирающую историю о беспомощной старушке и негодяе, который на глазах у Питера попытался отобрать у неё сумочку. — То есть, это была не совсем старушка… — виновато тянет Питер в ответ на неприкрыто скептичное фырканье Стрэнджа. — Честно говоря, это был здоровенный мужик шире меня в два раза… Да и украсть у него пытались не сумочку, а пакет с молоком и печеньем… Но это ведь всё равно преступление! А моя работа как раз и состоит в том, чтобы защищать простых людей, пусть даже и не старушек, от преступников! Мистер Старк так и говорил: что я должен быть тихим домашним паучком и следить за порядком на улицах. Вряд ли Тони имел в виду, что Питер должен отбивать у мелкого воришки пакет молока и пачку печенья для «здоровенного мужика» в два раза шире его самого, но Стивен рад уже тому, что тот хотя бы не ввязался ни в какую серьёзную переделку: а у Питера, как, собственно, и у Тони, к этому несомненный талант. Стивену уже несколько раз приходилось срочно приходить к нему на выручку — причём о том, что у Паркера неприятности, он узнавал совершенно случайно и буквально в последний момент. Поэтому хорошо, что теперь Питер сам приходит к нему и сам рассказывает о своих маленьких сражениях на улицах Нью-Йорка. Когда с едой покончено, Плащ, которому, на самом деле, давно уже неймётся, немедленно тащит смеющегося Питера за собой в очередную вылазку по дому со всеми его тайнами и сюрпризами. Вдвоём они уже успели облазить практически всё здание и даже пару раз воспользоваться магическим порталом-окном — правда, уходили недалеко и ненадолго. Если к Тони Плащ относится весьма неприязненно, даже враждебно, похоже, попросту ревнуя к нему Стивена, то Питера он, наоборот, обожает — так явно, что поначалу ревновал уже Стивен. Впрочем, теперь Питер и Плащ чаще всего забавляют его, напоминая парочку любопытных, проказливых мальчишек, которые неутомимо исследуют дом в поисках приключений и загадок. Хорошо ещё, что Питер, в отличие от Тони, никогда не потрошит витрины с потенциально опасными артефактами, да и вообще старается вести себя тихо и вежливо, чтобы не отвлекать Стивена от его занятий. Но на самом деле одна из причин, по которым Стрэнджу так нравятся визиты Питера, — это как раз шум. Звуки шагов и голоса, скрип старых деревянных половиц и стук дверей, перешёптывания и шорохи — признаки живого человеческого присутствия, разбавляющие его обычное одиночество. Прежде Стивен не имел ничего против уединения и тишины: они помогали сконцентрироваться на чтении или медитации, позволяли очистить и упорядочить собственные мысли. Даже после того, как старина Вонг решил исполнять обязанности Хранителя обители Гонконга — это вдобавок к посту смотрителя библиотеки, от которого он тоже не отказывался, и присмотра за главным Храмом в Камар-Тадже! — и, естественно, стал бывать в Нью-Йорке гораздо реже, Стивен не тяготился так сильно тишиной и пустотой своего большого дома. Нет, тишина, одиночество и ощущение пустоты, ощущение потери стали давить на него со всех сторон после того, как здесь, в Санктуме, перестал бывать Тони. Конечно, Стивен сам сделал всё возможное для того, чтобы отдалить его от себя, вытолкнуть в его новую жизнь с Пеппер и малышом Морганом. Разве мог он поступить иначе? Несмотря на то, что он угадывал во взглядах, голосе, маленьких неосознанных жестах Тони ответное влечение, быть может, даже полную взаимность, они никогда не говорили об этом вслух, вообще не пытались предпринять хоть что-то. Стивен просто не имел права становиться между Тони и его обязательствами перед тогда ещё невестой, носившей под сердцем их общего ребёнка — особенно в том случае, если бы Тони оказался способен нарушить эти обязательства ради него. В итоге, Стивен решил, что должен отступить, чтобы не мучить ни себя, ни Тони, ни Пеппер, которая наверняка чувствовала неладное и переживала. Стивен и Тони просто встретились слишком поздно. С этим нужно смириться и отпустить друг друга — потому, что они всё равно не могли друг другу принадлежать. Однако оказалось, что Стивен успел по-настоящему привязаться к Тони — так сильно, что тишина и уединённость собственного дома стали тяготить его, а тоска росла, казалось, с каждым новым вдохом. Один Господь знает, как тяжело, как мучительно далось Стивену его решение отпустить Тони! Он словно отрывал себя от него по живому: словно они с Тони были связаны одними мышцами, сухожилиями и костями, которые Стивен теперь безжалостно рвал и ломал. Снова и снова повторял он себе, что так будет правильно, так будет честно и справедливо по отношению к Пеппер и Моргану, но снова и снова, ненавидя самого себя за эту слабость, думал о несбыточном, о несбывшемся: о том, какими на вкус были бы губы Тони, как ощущалась бы под его, Стивена, пальцами его кожа или как звучал бы в темноте спальни его голос. Что он сказал бы Стивену перед тем, как впервые поцеловать его, — и что сказал бы после. Как они могли бы заснуть вместе, чтобы затем проснуться в одной постели — и каким было бы их первое совместное утро… Закрывая глаза, Стивен представлял Тони — так ярко и живо, что мог практически почувствовать тепло его прикосновения на своих плече или ладони либо увидеть самоуверенный, ироничный прищур и трогающую уголки губ улыбку. Словно тот оставил некий отпечаток, тень себя в доме и мыслях Стивена, которые вновь и вновь напоминали ему о его добровольной потере, но не умаляли тоски. Как бы ему хотелось, как прежде, просто поговорить с Тони, провести с ним хотя бы пару часов за жарким научно-магическим диспутом или, наоборот, в уютном молчании! Но Стивен больше не был уверен в том, что сумел бы остаться только другом, если бы Тони был рядом. Он не знает, сколько времени провёл, погрузившись в свои мысли, но вынырнуть из них его заставляет осторожное, мягкое прикосновение ткани к щеке — это Плащ решил отвлечь его, чтобы отвести к Питеру. Тот замер в соседней комнате со стиснутым в руке телефоном и склонённой головой. — Питер? — негромко окликает его Стивен, успокаивающе поглаживая встревоженный Плащ. — А? Ой, простите, доктор Стрэндж, я тут немного задумался… — тот страшно суетится и нервничает, словно его застали за чем-то неприличным, а не за тихой, необъяснимой печалью. — Я просто… Я хотел написать мистеру Старку о том происшествии с моей «старушкой», о котором вам сегодня рассказывал, да и обо всём остальном, что со мной случилось за последние пару недель, — раньше я всегда отправлял такие отчёты Хэппи, а он пересылал их мистеру Старку, и тот их читал. Но потом… потом я подумал, что ему сейчас, наверное, не до того, правда? То есть я хочу сказать, что у мистера Старка своих дел хватает, да? Тем более, у них с женой недавно родился сын… Вы только ничего не подумайте, я очень рад за них, правда, очень-очень рад! Но… Питер запинается, краснеет и снова опускает голову, стыдясь своей слабости и тоски по Тони — того, что испытывает и сам Стивен. Когда он снова решается заговорить, голос его звучит потеряно: — Думаю, правда в том, что я скучаю по мистеру Старку. Вздохнув, Стивен протягивает руку и проводит ею по встрёпанным золотисто-каштановым вихрам мальчика, но ничего не говорит — не решается. А правда состоит в том, что он тоже отчаянно скучает по Тони.