All this time

Поначалу этот день не предвещает ничего необычного, ничего, как говорится, из ряда вон. Он просыпается рано, по давно заведённой привычке, приводит себя в порядок и не спеша готовит завтрак в своей маленькой полуподвальной кухоньке. Собственно завтракает он здесь же, за простым добротным столом из тёмного дерева, сплошь покрытым царапинами, пятнами и отметинами от слишком горячих чашек — всё это следы, оставленные прежними хозяевами Санктума или, точнее сказать, прежними жильцами. Он вполне убеждён, что у этого старинного дома с богатой историей есть собственная душа, и никаких «хозяев» ему не нужно — только хранители. Эти тридцать-сорок минут в самом начале дня — то время, которое он может позволить себе провести в тишине и покое, наедине с самим собой и собственными мыслями. Очень скоро, после завтрака, ополоснув в раковине со старинным латунным краном сковороду, тарелку и чашку, он поднимается на этаж выше, минует мрачноватый холл с высокими потолками и снова поднимается по лестнице наверх — в длинный, заставленный книжными стеллажами и стеклянными витринами зал, который служит ему одновременно гостиной, библиотекой и рабочим кабинетом. Там магический Плащ Левитации аккуратно и мягко ложится ему на плечи, а он, приветственно похлопав ладонью по красной ткани, берёт со стола и натягивает на руки высокие кожаные перчатки горчичного цвета. Это — последние штрихи к тому, чтобы стать доктором Стивеном Стрэнджем, Верховным магом Земли, и приступить к своим обязанностям. Собственно, то же происходит и сегодня: подъём, спокойный, неторопливый завтрак, а сразу после него — работа, работа, работа! В последние пару месяцев она стала для Стивена настоящим спасением, единственным способом полностью занять себя сложными задачами, требующими полной сосредоточенности, внимательности и что особенно важно — ясного, холодного ума. Уйдя в работу с головой, он может не думать о Тони Старке. Хотя сами мысли, разумеется, никуда не исчезают: они терпеливо дожидаются своего часа, который обычно наступает поздним вечером или ночью, когда Стивен оказывается слишком измотан, чтобы им противостоять. Остаётся утешаться тем, что его тоска по Тони, его одиночество уже не такие острые, как в самые первые месяцы их разлуки — тогда Стивен буквально на стены готов был лезть, чтобы хоть как-то спастись, сбежать от этой безысходности, от этого колющего, непрерывного страдания. Теперь то, что он чувствует, больше похоже на тупую, ноющую боль где-то за грудиной — неприятно, но жить можно. Стивен как-то даже привык. Правда, порой, в долгие, муторные часы без сна, нерастраченные, не имеющие выхода чувства к Тони камнем ложатся ему на сердце, но и это ощущение успело стать чем-то едва ли не обыденным, привычным. Вот и сегодня — едва ощутив за завтраком, как змеятся-ползут к нему из тёмных углов горькие, безнадёжные мысли, Стивен решительно встряхивается, быстро споласкивает посуду и отправляется наверх, чтобы приступить к работе. «Думает ли о тебе он?», «Нуждается ли в тебе так же сильно, как ты до сих пор нуждаешься в нём?», «Нуждался ли когда-либо вообще, или ты сам придумал себе это безнадёжное, мучительное чувство, чтобы позволить ему медленно разъедать себя изнутри?..» — всё это горькие, жестокие мысли, которые, как он знает, нельзя допускать в собственную голову. Забравшись туда, они заставляют его чувствовать себя жалким, отвратительно, отчаянно и глупо зациклившимся на собственном друге, чужом муже и отце маленького ребёнка. Они, эти мысли, в последнее время приходят к нему особенно часто и настойчиво, потому что Тони, прежде достаточно регулярно пытавшийся с ним связаться, больше не звонит, не пишет, не появляется в Санктуме и не пытается вытащить его на базу Мстителей — то есть с кажущейся обидной лёгкостью он буквально исчезает из его, Стивена, жизни. И какая-нибудь мысль-змея нет-нет, да и шипит ему на ухо, что Тони, должно быть, никогда не чувствовал настолько сильно, а если и чувствовал, то давно переболел, охладел и теперь двигается дальше. Так не пора ли и Стивену сделать то же самое, чтобы сохранить хотя бы остатки душевных сил и чувства собственного достоинства? И вот сегодня, перед тем, как приступить к работе, он неожиданно думает, что, наверное, действительно пора. Быть может, уже то, что ему удаётся более-менее успешно отгородиться от тоски по Тони, сосредоточившись на делах, само по себе является своеобразным симптомом выздоровления? В конце концов, пусть он и Хранитель Камня Времени, это не значит, что его оказавшаяся такой несчастливой любовь должна длиться вечно! Ведь не значит же?.. А глухая боль в груди, и тяжесть, и периодически накрывающая его бессонница… Что ж, с этим можно просто смириться и потерпеть. Отложив до поры до времени эти размышления, он приступает к своим обязанностям Хранителя: обновляет и усиливает несколько заклинаний, незримо оберегающих город от вторжения опасных и тёмных мистических сил, а затем, передохнув немного, ненадолго наведывается в Главный храм, в Камар-Тадж, чтобы переговорить с Вонгом. На самом деле Стивен не представляет, как сумел бы справиться без него. Он не только, по большому счёту, взял на себя заботу о Главном храме и Гонконгской обители (на должность Хранителя последней, правда, недавно появилось несколько претендентов среди молодых магов), но также ухитряется выкроить немного времени на то, чтобы наставлять и поддерживать вновь приходящих за помощью и знанием новичков. При всём этом Вонг продолжает считать себя, в первую очередь, Хранителем библиотеки, чьи сокровища он оберегает так же ревностно, как во времена ученичества Стивена! Нет, без Вонга Камар-Тадж со всеми его тайнами, чудесами и многовековой мудростью точно пропал бы. Стивен, разумеется, старается помогать ему по мере сил — фактически, они разделили обязанности Хранителя Главного храма, — но один, без Вонга он ни за что не справился бы. Как жаль, что им редко выпадает возможность посидеть вдвоём в тени деревьев где-нибудь во дворе храма и просто поговорить! Быть может, неторопливая, доверительная беседа смогла бы хоть немного успокоить его мятущуюся, не находящую покоя душу и хотя бы отчасти компенсировала утрату возможности постоянно общаться с Тони. Однако, выбирая между долгом и собственными желаниями, они оба вновь и вновь уступают долгу. Вот и сегодня, едва перебросившись с верным другом парой беззлобных дружеских подколок, Стивен принимается за работу: разбирается со всеми накопившимися в Храме делами, требующими участия Верхового мага, помогает провести занятие для новых учеников и вместе с Вонгом выясняет, чьё вмешательство вызывает непонятные колебания в магической ауре Земли. Причиной и источником этих колебаний оказывается могущественный демон, пытающийся прорвать, по счастью, достаточно крепкую оборону их мира — и Стивен сам вызывает его на бой. Схватка выходит жаркой, — Стивен выигрывает её лишь чудом, — так что потом, буквально вывалившись из портала в собственную спальню в Санктуме, он ещё долго ничком лежит на ковре, изо всех сил вцепившись пальцами в густой ворс, и тяжело, хрипло дышит, постепенно приходя в себя. Затем, несколько оправившись, он поднимается и наскоро обрабатывает свои раны — не то, чтобы совсем уж пустяковые, но и не такие серьёзные, как можно было ожидать. После этого день проходит как обычно. Чтобы восстановить силы, Стивен делает себе крепкий сладкий чай и, неторопливо попивая его, просматривает особенно ветхие магические свитки, которые надеется восстановить или хотя бы переписать. После обеда ему пишет-отчитывается Питер: «У меня всё хорошо, надеюсь, у Вас тоже», дополненное забавным смайликом, заставляющим губы Стивена невольно растянуться в улыбке. Он думает, что возни со свитками должно хватить до вечера, хотя через пару часов неплохо было бы чего-нибудь перекусить, а затем… А затем ему неожиданно звонит Тони. Он взволнован, и Стивен, конечно, взволнован тоже — что-то в груди рвётся, бьётся изнутри о грудную клетку, поднимается вверх к горлу и мешает дышать. Господи, он так соскучился по голосу, по одному только голосу! А Тони просит ещё и о встрече… Стивен, возможно, и хотел бы, да не может ему отказать. Они договариваются встретиться здесь же, в Санктуме, через час. Положив трубку, Стивен не начинает, как это показывают в романтических комедиях, лихорадочно приводить в порядок себя или дом — Бога ради, он давно уже не шестнадцатилетний мальчишка, сходящий с ума от беспокойства и восторга перед долгожданным свиданием! Однако глупо отрицать, что он волнуется, не зная, чего ожидать от предстоящей встречи и заранее запрещая себе ожидать слишком многого. В нём словно загорается и заполняет пустоту нетерпеливая, упрямая искра-звезда, заставляющая Стивена чувствовать себя таким восхитительно, упоительно живым. Боль не уходит, пока ещё нет, но она и ощущается немного иначе, и переносится теперь как будто чуточку легче. Уже на исходе этого часа, с минуты на минуту ожидая появления Тони, Стивен не может удержаться от нервного смешка из-за внезапно пришедшей на ум мысли: до чего же Тони Старк везучий мерзавец! Ведь Стивен уже почти отказался, и, объявись Тони на день, неделю или месяц позже, их встреча, скорее всего, не состоялась бы. Впрочем, на сей раз, пожалуй, повезло им обоим. Когда Тони переступает его порог, Стивен застывает посреди холла и жадно, не отдавая себе в том отчёта, вглядывается в его лицо. В неярком освещении, разбавленном льющимися в высокие окна сумерками, Тони кажется каким-то измученным, осунувшимся и до странности неуверенным, что совсем на него не похоже. Стивену кажется, что он замечает серебристые проблески седины в его волосах, и ему хочется протянуть вперёд руки, чтобы обхватить ими голову Тони и прижать её к своему плечу, к своей груди… но он не смеет. Вместо этого они обмениваются приветствиями и коротким, но крепким рукопожатием — несколько неловким и скованным, но обняться вот так сразу отчего-то не получается. Они слишком отвыкли друг от друга, а теперь, вероятно, ещё и чересчур осторожничают. Стивен жестом приглашает Тони подняться наверх, в зал — там они, как прежде, устраиваются в креслах за небольшим кофейным столиком. — Как ты, Тони? — прямо, без обиняков спрашивает Стивен, когда молчание затягивается. Тони вздрагивает и моргает, поднимая глаза от чашки с горячим кофе, к которому так и не притронулся. — Я? О, ни на что не жалуюсь, ты же меня знаешь… — он криво, как-то натянуто улыбается, но перехватив встревоженный взгляд Стивена, вновь становится серьёзным. — Ладно, полагаю, нет способа сказать это, как ни в чём ни бывало… В общем, мы с Пеппер разводимся. Стивен молчит, переваривая эту информацию и прислушиваясь к себе. Он не испытывает ни радости, ни злорадства в адрес своей «соперницы» — хотя бы этим можно гордиться. — Мне очень жаль, Тони, — мягко произносит Стивен, и это правда: ему действительно ужасно жаль и Тони, и Пеппер, и маленького Моргана. — Ты уверен, что ничего нельзя сделать? — Уверен, — в глазах Тони к печали примешивается мрачная решимость. — Мы… мы старались, правда, старались, но… ничего у нас не вышло. Этот брак был обречён с самого начала. — Но почему? — Стивену одновременно и страшно, и жизненно необходимо услышать ответ. — Потому, что я не любил Пеппер, когда женился на ней, — медленно, глядя ему в глаза, говорит Тони. — Я любил и люблю тебя. Он внимательно, отчаянно всматривается в его лицо, ловя малейшие проблески эмоций, и внезапно Стивену слишком тяжело выдержать это — резко выдохнув, он опускает голову, прячется от ищущего, умоляющего взгляда Тони. Он сам надеялся, ждал, безмолвно молил об этом, но всё происходит слишком неожиданно. Ничто не предвещало, что сегодняшний его день будет как-то отличаться от других дней, прожитых без Тони — и вот, он сидит напротив и говорит Стивену, что любит его, что всегда его любил. Стивену откровенно страшно вновь окунаться во всё, что влечёт за собой это признание. Он не уверен в том, что у них с Тони что-нибудь выйдет и не уверен, что сможет выдержать, если не выйдет ничего — разве с него и так не довольно сомнений, горечи и боли? Слова, сказанные Тони, прекрасны, желанны, но не запоздали ли они? Хватит ли у Стивена сил, мужества, уверенности, чтобы ответить тем же? А если хватит, готов ли он к тому, что последует дальше? Нет, он не уверен, совсем не уверен в том, что они справятся, и ему по-прежнему больно, но боль и страх в нём смешиваются с такими восторгом, пронзительной нежностью и отчаянной потребностью в Тони, что слова сами срываются с губ. А ведь он почти сумел примириться… — Я тешил себя иллюзиями, полагая, что мне, единственному из всех людей, удалось одолеть и обмануть собственное сердце, — Стивен поднимает голову, чтобы снова встретиться с полным безумной надежды взглядом Тони. — Какая невероятная самонадеянность с моей стороны, ведь это совершенно невозможно… Я тоже люблю тебя, Тони — любил ещё до вашей с Пеппер свадьбы, люблю и сейчас. Но это не значит, что с этой минуты всё будет легко и просто. — Я понимаю, — шепчет Тони. Его ладонь, протянутая через стол, накрывает подрагивающую руку Стивена. — Я ни о чём тебя не попрошу, пока мы с Пеппер не разойдёмся окончательно. Но потом, когда всё будет позади… Если я позову тебя на свидание, ты согласишься? — Потом, когда всё закончится — я соглашусь, — Стивен, сдаваясь, переворачивает руку, чтобы сжать ладонь Тони в своей. Это — самое лучшее в его жизни поражение. — А сейчас ты можешь остаться здесь и рассказать мне всё, что захочешь. — Только при условии, что и ты расскажешь мне обо всём, что я пропустил, — откликается Тони. Глаза его сияют, а большая часть усталости и тревоги как будто покидают его черты. — О себе, о малыше Питере, а главное, о том, откуда у тебя на скуле эта ссадина. Стивен кивает, и Тони осторожно отнимает у него свою ладонь, чтобы поднять её и легонько коснуться пальцами одной из отметин, полученных в сегодняшней схватке. Стивен, конечно, расскажет о ней, расскажет и услышит обо всём, что они так долго копили в себе — так много слов, что им, наверное, не хватит на них ни этого вечера, ни даже приближающейся ночи… Но впереди у них ещё много времени.