All this time

Недели, необходимые для того, чтобы Стивен полностью восстановился после своей магической травмы*, оказываются весьма непростыми — Тони на личном опыте убеждается, что из врачей действительно получаются худшие пациенты. Из бывших врачей, как видно, тоже. Стивен без конца спорит с Тони и периодически наведывающимся к ним Вонгом по поводу сроков и методов лечения, которое, по большому счёту, сводится к полному покою и продолжительному здоровому сну. Кроме того, во время своих визитов Вонг читает над недовольным и хмурым Стивеном некоторые целительные заклинания и решительно запрещает ему самому заниматься магией, пока идёт восстановление, что, очевидно, злит Стрэнджа больше всего. Как и Тони, он совершенно не выносит бездействия, потому постоянно сопротивляется лечению и покою и всё норовит улизнуть с базы Мстителей, где его приходится держать фактически под домашним арестом. Всё это, разумеется, изрядно действует Тони на нервы, в основном — из-за того, что Стивен, который пока явно не в порядке, так упорен в стремлении вернуться к своим обязанностям Верховного мага слишком рано, рискуя ещё больше навредить самому себе. А потом в какой-то момент Тони неожиданно понимает: больнее всего Стивена задевает не столько вынужденное бездействие, сколько собственная слабость, практически беспомощность в первые дни после того рокового магического поединка, наверняка напоминающая ему о другой беспомощности — той, что была после страшной автомобильной аварии. Поняв, что Стивен переживает на самом деле, Тони, мигом забыв о раздражении, старается быть максимально терпеливым и бережным по отношению к нему, постепенно осваивая ценное умение заботиться ненавязчиво, мягко и незаметно. И — о чудо! — очень скоро яростное негодование Стивена если и не сходит на «нет», то снижается до уровня тихого ворчания себе под нос и закатывания глаз к потолку в ответ на все нравоучения Вонга и увещевания Старка. В присутствии же Питера или малыша Моргана, которого Тони снова начинает забирать к себе, как только Стивену становится лучше, тот и вовсе становится прежним собой: спокойным, бесконечно терпеливым и внимательным, по-доброму ироничным и улыбчивым. Поэтому Тони устраивает всё так, чтобы Питер и Морган бывали на базе почаще и оставались подольше. Вот так, постепенно, шаг за шагом, Стивен приходит в норму. С каждым днём ему всё лучше, и совсем скоро он возобновляет свои продолжительные медитации и тренировки, чтобы восстановление пошло ещё быстрее. Затем, с одобрения Вонга, Стивен снова начинает упражняться в магии — от самых простых, элементарных заклинаний в первое время до невероятно сложных, многоступенчатых и энергозатратных заклятий под конец своей своеобразной домашней реабилитации. Собственно, сам факт того, что Стрэндж может использовать заклинания, относящиеся к высшему уровню магического искусства, доказывает, что он наконец-то здоров и может вернуться к своим обязанностям Верховного мага Земли. Тут бы Тони, как говорится, жить да радоваться. Однако есть кое-что, что он заметил, не мог не заметить в период восстановления Стивена — и это «кое-что» чрезвычайно его беспокоит. Дело в том, что Стивен, как оказалось, буквально ненавидит собственные руки. И да, Тони прекрасно понимает, как странно это звучит. Конечно, он знал об этом и раньше — знал, что Стивен считает свои испещрённые причудливыми шрамами руки не просто некрасивыми, а чуть ли не уродливыми, отталкивающими, и потому предпочитает прятать их под плотными кожаными перчатками; что иррационально злится на них, когда некогда надёжные, ловкие и послушные пальцы начинают предательски дрожать в самый неподходящий момент; что досадует, когда пострадавшие в аварии руки, так или иначе, подводят его, и терпеть не может, когда кто-нибудь смотрит на них, смотрит на него с обидной жалостью… Да, Тони знал всё это, и более того — был категорически не согласен со многим из вышеперечисленного. Он понимал, к примеру, почему Стрэндж не хотел, чтобы его жалели — Тони и сам чувствовал себя так же, вернувшись из плена с дырой и портативным ядерным реактором в груди. И он мог понять досаду и огорчение Стивена в тех случаях, когда руки действительно подводили его — несвоевременными слабостью или тремором. Вместе с тем, он вовсе не считал руки Стивена некрасивыми или отталкивающими — напротив, Тони всегда находил их прекрасными. Стивен однажды едва слышно заметил, что Старку попросту не с чем сравнивать, ведь он не видел и не знает, какими были его руки до аварии. Но правда в том, что Тони это и не требовалось: он восхищался, любовался этими длинными, тонкими, будто выточенными из мрамора с белесыми прожилками-шрамами пальцами, этими крепкими, надёжными ладонями с изящными кистями… Тони полюбил именно эти руки и не желал знать или чувствовать на своей коже каких-либо других. Он полагал, что постепенно, со временем тот тоже перестанет относиться к собственным рукам настолько… пренебрежительно. В конце концов он, Тони, не уставал восхищаться ими и никогда не вёл себя так, словно периодическая слабость или дрожь означают, что Стивен нуждается в каких-либо поблажках или особом отношении на поле боя и в быту. К тому же, с тех пор, как начались их отношения, оба они, и Тони, и Стивен, явно стали гораздо счастливее и спокойнее. Тони всегда надеялся, что время, которое, как говорят, лечит, сумеет примирить Стрэнджа с последствиями его аварии, но, как оказалось, даже не догадывался, насколько всё серьёзно. Оправданием ему в данном случае могло послужить то, что Стивен в случае необходимости мог быть исключительно хорошим актёром, скрывая свои мысли и чувства за непроницаемой маской — как, собственно, нередко поступал и сам Тони, если ему казалось, что своими проблемами он только огорчит и обременит друзей и близких. Но в эти несколько недель, которые Стивен провёл на базе, Тони внезапно увидел и осознал, с каким презрением, с какой ненавистью Стрэндж относится к своим несчастным рукам. Казалось, он даже смотреть на них не мог и потому, за неимением перчаток, в которых в помещении просто не было смысла, постоянно прятал руки в карманы. Если же карманов на одежде не находилось, а взгляд Стивена случайно падал на его ладони, он тут же, едва заметно скривившись, отворачивался и смотрел на что-нибудь другое. Он крайне неохотно подавал Питеру руку на прощание и мягко, но непреклонно отнимал свои пальцы у Моргана, если тот, сидя у него на коленях, начинал увлечённо их перебирать и рассматривать. А пару раз Тони заставал Стивена за тем, как тот с досады сильно, наверняка до боли, коротко бил сжатыми в кулак пальцами по столу или стене, словно наказывая их за неуклюжесть или предательскую дрожь. Тони было больно, невыносимо видеть такое, видеть Стивена таким. И уж, конечно, он не собирался просто спокойно наблюдать за тем, как тот истязает себя ещё больше! К тому времени, как реабилитация Стрэнджа, наконец, подошла к концу, Тони совершенно утвердился в мысли о том, что надо что-то делать, и чем скорее, тем лучше. И вот, время пришло. Стивен здоров, он снова в порядке, Тони тоже в порядке и намерен сделать нечто такое, что, если всё получится, заставит Стрэнджа пересмотреть откровенно враждебное отношение к собственным рукам. Тони полон решимости доказать ему, что его руки прекрасны, во всех смыслах волшебны — доказать довольно… экстремальным, но, как ему кажется, и самым действенным способом. Поэтому он находит в себе силы, чтобы прервать очередной долгий, умопомрачительный поцелуй, и поднимается с дивана в гостиной, на котором они со Стивеном так чертовски удобно расположились. Строго говоря, Тони удобно расположился на Стивене и, если бы не его Замысел, был бы не прочь остаться прямо тут, в гостиной — однако для его планов куда больше подходит спальня. В первое мгновение, когда Тони отстраняется и встаёт, порядком разомлевший от неспешных, чувственных поцелуев и тёплых объятий Стивен растеряно моргает и хмурится. Выглядит он при этом до того очаровательно, что Тони едва-едва удерживается от того, чтобы вновь присоединиться к нему на диване и продолжить с того места, на котором они остановились. Его можно понять: они давно не были близки и, как выяснилось сегодня, даже находясь рядом практически всё время, успели дико соскучиться по прикосновениям, поцелуям, ласкам — таким, которые неизбежно заканчиваются в постели. Однако прежде Стрэндж, лишь чудом переживший мощнейший магический удар, был слишком ослаблен и малейшая нагрузка доводила его до полуобморочного состояния. Что касается Тони, то у него тревога за Стивена до недавнего времени отодвигала на задний план любые желания, кроме самого главного: чтобы тот поскорее поправился. Но теперь, когда им снова можно всё и нет необходимости то и дело одёргивать и сдерживать себя, они добираются до спальни практически вслепую, натыкаясь на стены и мебель, потому что не могут прекратить целоваться ни на минуту. К тому моменту, как они, наконец, спотыкаясь, переступают порог комнаты и, преодолев пару последних метров, падают на кровать, губы и шея Стивена горят от поцелуев, а футболка Тони совершенно измята на плечах и спине. Влажная от пота ткань неприятно липнет к коже, и он, торопливо стянув её с себя, усаживается Стивену на бёдра. К счастью, тот ничуть не возражает против того, чтобы быть в пассивной роли, хотя это и не совсем то, что задумал Тони. Стивен под ним возится, устраиваясь поудобнее, раскидывает руки в стороны, а потом и чуть приподнимается, чтобы Тони мог расстегнуть, стащить и отбросить в сторону его мягкую домашнюю рубашку. Брюки, бельё и носки обоих летят следом. Они вновь сплетаются в тесном объятии, и Стивен плавными движениями оглаживает спину Тони, пока тот осыпает поцелуями его шею, плечи и часто вздымающуюся грудь. Истосковавшись, Тони касается светлой кожи мага бережно, с нежностью, как чего-то невероятно хрупкого и ценного, и не пытается оставлять на ней яркие красные метки — не в этот раз. Когда он, наконец, отстраняется и снова садится прямо, Стивен смотрит на него с той же обезоруживающей нежностью. Протянув руку, он касается его щеки, ласково поглаживая её самыми кончиками пальцев — а Тони только того и надо. Он перехватывает ладонь мага и поочередно целует костяшки пальцев, а когда Стивен пробует незаметно высвободить свою руку, Тони лишь крепче сжимает его запястье. После нескольких безуспешных попыток, тот, наконец, понимает, что это не случайность и Тони намеренно удерживает его руку в своей. — Что… Что ты делаешь? — удивлённо спрашивает Стрэндж, с лёгкой тревогой наблюдая за его действиями. — Ты думаешь, что я ничего не замечаю… — начинает Тони, неспешно скользя губами вдоль белесых линий шрамов на его пальцах, — но я замечаю, Стивен. Я вижу, как ты относишься к своим рукам — к этим красивым, чертовски великолепным рукам… — он с нажимом обводит языком неровный, бугристый шрам на указательном пальце, заставляя Стивена резко выдохнуть и крепко сжать его бедро свободной рукой. — И я собираюсь это исправить, — твёрдо заканчивает Тони, переходя на средний и безымянный пальцы, мягко переворачивая руку Стивена, чтобы не пропустить ни одного участка кожи. — Это не поможет, — слабо возражает Стивен и снова пробует высвободить свою ладонь. — Не нужно этого, Тони… — О нет, ещё как нужно! Считай это продолжением своего лечения, — ворчит тот, неспешно, обстоятельно лаская мизинец. Обдав его напоследок тёплым дыханием, он начинает прокладывать новую дорожку из поцелуев вдоль явственно подрагивающих тонких пальцев Стрэнджа. Тот собирается сказать что-то ещё, но не успевает — вновь спустившись до кончиков пальцев, Тони неожиданно втягивает в рот указательный, и Стивен громко, потрясённо стонет, глядя на него огромными глазами. Тони отстранённо думает: «Как же хорошо, что сегодня на базе практически никого нет!» Почти все Мстители находятся либо в городе, либо на одиночных, личных миссиях, а Брюс, если что, тактично включит в лаборатории, к примеру, «Времена года» Антонио Вивальди и спокойно продолжит свои эксперименты. И это действительно хорошо, потому что Тони совсем не хочет просить Стивена вести себя потише — наоборот, чем громче и ярче он будет реагировать на «лечение», тем лучше. Впрочем, мысль эта мелькает и тут же улетучивается из его головы, потому что теперь у него во рту уже два пальца Стивена, и он сосредотачивает на них всё своё внимание: вылизывает, оглаживает их языком, время от времени практически выпуская их, чтобы прикусить самые кончики. Тони знает: после аварии руки Стивена частично утратили свою чувствительность — что, вкупе с тремором, навсегда перечеркнуло его карьеру хирурга, — но он быстро выясняет, с какой силой нужно проводить по коже языком, губами и зубами, чтобы тот точно почувствовал это. Стивен под ним беспомощно стонет и вздрагивает, повторяя на выдохах: «О, Господи…» и «Тони!». Полностью захваченный ощущениями, он даже не пытается протестовать, когда Тони свободной рукой нашаривает другую его ладонь, отцепляет её от своего бедра и начинает поглаживать и перебирать пальцы. Он не уверен, что ему, им обоим хватит выдержки для «лечения» обеих рук Стивена — Тони тоже здорово ведёт от всего происходящего, и, по-прежнему плотно прижимаясь к бёдрам Стрэнджа, он чувствует, насколько тот возбуждён. Да, с сожалением признаёт Тони, на вторую руку их обоих, скорее всего, не хватит. Однако он старательно поглаживает и ласкает её хотя бы так, пальцами, чтобы всё было по справедливости. — Тони, пожалуйста… — с отчаянной мольбой выдыхает Стивен. Его волосы взмокли и растрепались, острые скулы горят румянцем, а губы — покраснели и припухли от поцелуев и укусов. Тони видит и чувствует, как дрожат его руки, плечи, как рефлекторно поджимается живот и приподнимаются бёдра — Стивен явно на грани, он буквально умоляет о пощаде. А Тони… Тони неожиданно, без предупреждения переворачивает его правую руку ладонью вверх и сильно прикусывает запястье, оставляя красный след — как раз там, где под кожей заполошно бьётся пульс. Стивен громко вскрикивает и так резко выгибается, что едва не сбрасывает Тони с себя. Дольше они не выдержат, это ясно, да только вот незадача: самого Тони уже буквально колотит, перед глазами всё плывёт, а координация движений явно нарушена, поэтому закончить собственную игру он не в силах. — Стивен, я не… не могу… — он давится судорожным вдохом, не закончив предложение, но Стивен, к счастью, понимает его и так. Он садится — плавно, без резких рывков, чтобы Тони, у которого, ко всему прочему, немного затекли ноги, действительно не свалился назад или в сторону, — прижимается грудью к его груди, давая опору, и обхватывает их обоих влажной правой ладонью. Пальцы левой руки Стивен тесно сплетает с пальцами Тони и целует его одновременно с первым движением. Тони задушенно, благодарно стонет в поцелуй, а потом, оторвавшись для вдоха, прижимается лбом к его влажному плечу и, кусая губы, жмурится до белых точек-вспышек перед глазами. На то, чтобы кончить, им обоим требуется не более пары минут. Немного отдышавшись, Стивен осторожно высвобождает левую, чистую руку из судорожно вцепившихся в неё пальцев Тони и, придерживая его за спину, снова опускается на кровать. Правую руку он кое-как вытирает о край простыни, пока Старк с довольным стоном выпрямляет ноги и устраивается у него под боком. — Ты сумасшедший, — ворчит Стивен после недолгого молчания. — Вот что ты сейчас устроил? — То, что должен был, — несколько пафосно изрекает Тони в ответ, а когда маг страдальчески закатывает глаза, воинственно предупреждает: — Учти, я буду повторять это снова и снова, столько раз, сколько понадобится — до тех пор, пока ты не изменишь своё отвратительное отношение к своим же рукам! Поджав губы, Стивен оскорблённо молчит, и Тони, вздохнув, снова берёт его руку в свою. Он бережно, с нежностью перебирает и поглаживает тонкие пальцы, а затем чувствует, как Стивен, сдаваясь, приобнимает его за плечи второй рукой. — Не думай, будто я не понимаю, что ты чувствуешь, — тихо начинает Тони. — Когда я вернулся домой после плена с дырой и ядерным реактором в груди, то однажды, глядя на себя в зеркало в ванной, сорвался и с размаху саданул по груди кулаком. А потом чуть не задохнулся от вызванного ударом спазма. Резко выдохнув после этих слов, Стрэндж инстинктивно крепче прижимает Тони к себе. — Так что мне понятны твои разочарование и злость, — успокаивающе коснувшись губами его груди, продолжает Тони. — И всё же, мне тяжело видеть, как ты, бывает, сбиваешь костяшки пальцев о стену или так сильно их сжимаешь, что на ладони остаются следы от ногтей. Мне… больно видеть, как ты причиняешь боль самому себе. — Я не делаю этого намеренно, — растерянно откликается Стивен и переворачивает ладонь, чтобы поймать пальцы Тони. — Просто… срываюсь иногда. Я не знал, что ты замечаешь это. — Замечаю, — подтверждает Тони. — Я замечаю всё, связанное с тобой. И то, с каким отвращением ты смотришь на свои руки, и то, как стараешься спрятать их ото всех, — тоже. — Ох… — Стивен виновато отводит взгляд, медлит, но потом всё же неуверенно обещает: — Я… постараюсь не делать этого, раз это так сильно расстраивает тебя. Правда, на это может потребоваться некоторое время. Тони кивает в ответ, принимая его слова. Какое-то время они проводят в молчании. — Я ведь на самом деле считаю, что твои руки прекрасны, — Тони нарушает его первым, а когда Стивен не отвечает, продолжая молча пальцами вырисовывать невидимые узоры у него на плече, добавляет: — И я намерен в конце концов доказать тебе это. — Только давай не прямо сейчас, — хмыкает Стрэндж и, поскольку теперь уже Тони загадочно молчит, с тревогой предупреждает: — Серьёзно, Тони, если ты опять начнёшь ко мне приставать, я позову на помощь! Старку кажется, что до его слуха доносятся далёкие чарующие звуки «Времён года» — если он не ошибается, это адажио «Лета»**. — Тогда придётся кричать погромче, — насмешливо сообщает он Стивену и, подтянувшись, заглушает его протесты долгим поцелуем.