Обломки

Мы стояли на первом этаже, где гостиная соединяется с кухней. И я требовал, стискивая зубы, чтобы он открыл мне правду. С его обычным удивлением, с приподнятыми бровями, под которыми скрывался все тот же таинственный и далекий зрачок, он спрашивал: — Разве я тебе лгу? Как никто, он знал, что я не смогу доказать его лжи, что все мои тяжелые мысли, нависшие надо мной, могут быть разрушены в одно мгновение. Я ждал, и лживые, темные слова, сверкающие коркой правды, сходили с его губ: — Я люблю тебя. Думаешь, это не так? На кухне тихо закипал электрический чайник, из-за света в комнате невозможно было разобрать, что за темными окнами. В них точно такое же отражение нас, люстры, белого дивана, клочка постера, книжных шкафов… А над нами тьма и там, где просвечивался двор — тоже была тьма, густая, неподвижная, другие мы были безликими, как мертвецы. — Как бы печальна она ни была, я хочу знать. Может, я умру, узнав ее, но лучше так, чем жить во лжи. В твоих поцелуях и касаниях я не чувствую правды. И твои глаза не отражают ее. Скажи, — и я навсегда уйду от тебя. Он молчал. Сегодня в доме не горел огонь в камине, наверное, потому что он сам недавно пришел. И обычно задорно-пьяный воздух был трезв и холоден. Тони молчал и смотрел на меня пытливым взглядом, проникал в душу и перешивал заново, рассматривая каждый кусок в отдельности. — Отвечай или я убью тебя! — сорвалось с моих побелевших губ. — Убей, — спокойно ответил он и не двинулся с места. — Но разве угрозами ты добьешься правды, капитан? Тогда я встал на колени, взял его теплые руки в свои, прижимал к своему лицу, не смея вновь взглянуть вверх. Я молил лишь о правде, а Тони касался моих волос и не произносил ни слова. Он жалел меня. А мне все было интересно, что сокрыто в его голове, что видят его глаза. Мне безумно хотелось вскрыть ему череп и найти правду самому. И что у тебя вместо сердца. Скажи, что отравляет твою кровь и мой разум. Я все еще видел только наше отражение в огромных окнах, твой ровный профиль, руку на моих волосах без тени нежности. Было так одиноко, так жутко. Чайник бурлил сильнее и вдруг щелкнул. И тишина. Я не видел его лица, рук, что держали мою голову, и будто не чувствовал лжи. Закрыв глаза, я ни о чем не думал, не дышал, только впитывал в себя ощущение его теплых рук на своих волосах — это казалось мне правдивым. И в полутьме его ровный силуэт тихо, боязливо шептал: — Мне страшно, обними меня. И тишина, тихий шепот, который будто бы исходил не от него. Это кто-то другой говорил, что не знает правды, что ему страшно. И судорожно вздыхал. А мне казалось, что он сдерживал смех. Я открыл глаза и смотрел куда-то в пол. В такую теплую ночь, озноб терзал меня изнутри, пальцы одеревенели и не слушались. И краем глаза мне казалось, что в окно смотрит что-то большое, мертвенно-белое, будто слепые глаза пытаются нащупать нас.

***

Я убил его. Я убил его и взглянул на приоткрытые ледяные губы. И дрожь обратилась в смех. Безудержный и сумасшедший. Так смеется только свободный человек. А внутри — спокойно и пусто. И глаза открытые, черные были мертвы, больше не впитывали свет и не терзали меня. Мне не было больно. Когда меня схватили, я смеялся, и схватившим меня людям, это казалось страшным. Они отворачивались от меня, прикрывали глаза. Кто-то грозно шел прямо на меня, но мой веселый взгляд приковывал их к земле, и под кожу пробирался страх. — Безумный, — говорили они, пытаясь понять, как я мог убить любимого человека и смеяться. Был в этой толпе и тот человек. Когда наши взгляды пересеклись, то он вновь смотрел на меня с презрением, а потом — я прочитал жалость. — Не надо жалеть меня! — крикнул я и кинулся на толпу, где стоял он. Я не хотел никого трогать, но толпа отступила резко назад, и я потерял взгляд того мага. И все же, думая, что тот еще рядом, я настойчиво крикнул: — Я счастлив! Слышишь? И это отчасти была правда.