Любовь – это химия

– Всё нормально, Оля? От резкого звука голоса я вздрогнула и подняла глаза. Дмитрий Юрьевич, почему вы так тихо подкрадываетесь? Так ведь и до инфаркта недалеко. – В каком смысле? – уточнила на всякий случай. Кроссовок, шнурки которого вечно развязывались в самый неподходящий момент, был, наконец, снова зашнурован, так что я могла подняться на ноги и выйти из неловкого положения, при котором мне приходилось смотреть на учителя по-собачьи снизу вверх. – В смысле, ты привыкаешь к новой школе? – Конечно, – кивнула я. – А как тебе наш класс и школа в целом? – Мне всё нравится. И ученики хорошие, и учителя прекрасные… При упоминании об учителях классный руководитель криво улыбнулся уголком губ. – Я рад, что ты перешла именно в нашу школу, Оля. Честно, – убежденно заявил он таким тоном, будто я собиралась с ним спорить или не верила в правдивость сказанных слов. – Спасибо, что вы так говорите… Но вы ведь еще совсем меня не знаете. – Я читал твои характеристики из предыдущей школы. Полагаю, этого достаточно, – с этими словами Дмитрий Юрьевич резко развернулся на каблуках черных остроносых начищенных туфлей и удалился в сторону учительской, тем самым прервав разговор и оставив меня в полном одиночестве. Точнее сказать, школьный коридор, как это обычно бывает на перемене, был наполнен толкающимися и бегающими учениками, но иногда одиноким можно быть и в толпе. Еще раз глянув в сторону учительской, я вздохнула и потопала в свой класс. *** С самого детства мне очень нравилось рисовать. В детсадовском возрасте я обляпывала одежду – неважно, свою или окружающих – акварельными красками, приносила родителям горе и тонны альбомных листов, изрисованных маленькими детскими ладошками. Позже рисунки стали более осмысленными, чаще всего с них улыбались кривоватые человечки, взявшиеся за руки. Все мои шедевры хранились в отдельной папке, и хотя я неоднократно пыталась их сжечь или хотя бы порвать, родители не позволяли мне этого сделать, уверяя, что рисунки должны остаться «на память». Теперь же, в десятом классе, я стала рисовать шариковой ручкой. Темно-синие каракули появлялись то на полях, то на последних страницах тетрадей, то просто на листках, но чаще всего в моем специальном блокноте для рисования. Не хочется хвастать, но рисунки получались довольно-таки неплохими. Особенно хорошо я научилась рисовать людей: теперь они уже не имели сходства с инопланетянами или таракашками, не держались за руки-палочки, а приняли нормальный, по-настоящему «человеческий» вид. Вика, увидев блокнотик с моими твАрениями, была восхищена и тут же попросила нарисовать ее портрет. На это я угробила дня два, но портрет все-таки вышел довольно красивым. Вика была изображена сидящей за партой и задумчиво глядевшей куда-то вбок. Вбок – потому что глаза у меня не получились и вышли косыми. Но Вика и этим осталась довольна. На очередном уроке химии я сидела и выводила ручкой на листе какие-то замысловатые завитушки, изредка поглядывая на учителя. Он, расхаживая из стороны в сторону около доски и скрестив руки на груди, рассказывал новую тему. Нужно сказать, что Дмитрий Юрьевич вел уроки очень интересно: он не забивал голову ученикам фактами из учебника, которые все равно никто бы не запомнил, а больше рассказывал о всяческих опытах или открытиях, о которых ни слова не говорилось в скучных параграфах. Он коротко диктовал тезисы и самые важнейшие формулы, которые нужно было выучить, а на дом иногда задавал конспекты, против которых я ничего не имела – выписать самое важное из учебника не составляло никакого труда. Кроме того, на уроках мы часто смеялись над его замечаниями, шутками или упоминанием мемов, в которых учитель прекрасно разбирался. Пожалуй, именно чувство юмора и понимание подростковых заморочек – именно те редкие качества, которыми может похвастаться далеко не каждый учитель. Погрузившись в свои мысли, я не сразу поняла, что Вика толкает меня локтем в бок. Я вскочила. – Оля, повтори, что я сейчас сказал? – спросил Дмитрий Юрьевич, наклонив голову набок и сверля меня взглядом прищуренных глаз. Я стояла с растерянным видом, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. – Садись, Оля, – со вздохом сказал преподаватель, – И впредь слушай внимательно, пожалуйста. Я села на место. Девчонки захихикали. Я уткнулась в свою тетрадь, открыла ее на последней странице и начала рисовать. Когда рисуешь, ты обычно успокаиваешься и забываешь обо всем. Рисунок получился на редкость удачным. Я нарисовала Дмитрия Юрьевича с голым торсом и в джинсах. Вообще-то он всегда ходил в рубашках или свитерах, но художник имеет право на фантазию! Хотелось верить, что реальный Дмитрий Юрьевич обладает не менее привлекательной и накачанной фигурой, чем нарисованный. Понять, что это именно наш учитель, а не просто парень, можно было по прическе и очкам. Но тут я заметила, что Вика косится в мою тетрадь, и захлопнула рисунок. Память у меня была не очень хорошая. Я все время забываю то стихи, то формулы, то даты по истории, то покормить кошку, но при всем этом как-то умудряюсь быть отличницей. Вот и сейчас, когда Дмитрий Юрьевич попросил сдать тетради для проверки домашних конспектов, я, напрочь забыв о рисунке в тетради, сдала ее в стопку других и вышла из класса. Только по дороге домой я вспомнила, что нужно было вырвать из тетради листочек с рисунком, но было уже поздно. Не бежать же обратно в школу? А если и прибегу, то как смогу выкрасть тетрадь из кабинета химика? Вот уж действительно, «Миссия невыполнима»! Оставалось только молиться, что Дмитрий Юрьевич не откроет тетрадь на той странице и ничего не заметит.