Любовь – это химия

Паша оказался прав – ни на следующий день, ни через неделю Дмитрий Юрьевич ничего не сказал нам о том случае и не позвонил родителям. Я была очень благодарна ему за это – мне не хотелось, чтобы мои родители расстраивались. На радостях я даже простила Пашку за тот безрассудный поступок. Мы с ним теперь часто гуляли вместе после уроков. Не спеша бродили по тихим заснеженным улицам, сидели на лавочках в скверах, болтали о том, о сем. Два раза Паша брал меня с собой на тренировку. Я сидела на скамейке в углу спортзала и наблюдала, как он играет в баскетбол. Его товарищи смотрели на меня с интересом, а на Пашку с завистью. Скорее всего, он приводил меня на тренировку лишь затем, чтобы похвастаться перед ними. Но я не против, мне было интересно наблюдать за игрой в баскетбол. Я даже хлопала в ладоши всякий раз, когда команда Паши попадала мячом в кольцо. Но к Паше я по-прежнему не испытывала никаких чувств, кроме дружеских. Родителям я ничего не рассказывала о Пашке. Они бы, конечно, не поняли и сказали, что мне еще рано гулять с парнями, а нужно думать только об учебе и об оценках. Поэтому, если я поздно возвращалась домой, мне приходилось говорить, что я задержалась в школе. Вот и сегодня, вернувшись домой около шести вечера, хотя занятия закончились в два часа дня, я поняла, что придется врать. Осторожно зашла в квартиру, стала снимать куртку. – Оля, ты дома? – услышала я мамин голос из комнаты. – Да, – хрипло крикнула я и закашлялась. Мама вышла в коридор. – Где была? – В школе, где же еще, – ответила я, вешая куртку на вешалку и проходя в свою комнату. Мама следовала за мной. – Ты могла хотя бы позвонить и сообщить, что задержишься? Мы же волнуемся, – сказала она. Действительно, о том, что можно позвонить, я как-то не подумала. Мама возмущенно продолжала: – Не понимаю, Оля, что можно делать в школе до семи часов?! Я посмотрела на настенные часы в виде желтой лупоглазой совы, которые висели в моей комнате, и показывали сейчас без пяти минут шесть. – Мама, не до семи часов, а до шести! Я рисовала стенгазету, меня выбрали в редколлегию, – с этими словами я быстро включила компьютер и села за него, чтобы мама не увидела, как я покраснела. Обманывать близких людей всегда трудно. – А мне кажется, ты нам врешь, – услышала я твердый голос папы, – Признавайся, Ольга, ты попала в плохую компанию? Или у тебя завелся парень? – Заводятся вши и тараканы, – разозлилась я, – А если вы не верите, что я рисую газету, сходите в школу и проверьте! Хоть я и любила родителей, постоянный контроль моих действий с их стороны меня раздражал. И зачем только я так сказала? Мама ведь обязательно пойдет и проверит. *** Хоть я и стала привыкать к этой школе, я по прежнему называла ее «новой» школой, а некоторые одноклассники до сих пор называли меня «новенькой». Но вот к чему я не могла привыкнуть – так это к расписанию. Здесь оно намного труднее, чем в моей прежней школе. Даже в субботу семь уроков, а последним уроком стоит химия. Пашка благополучно сваливал с последних уроков, и даже предлагал мне не мучиться и сбегать вместе с ним, но я предпочитала отсидеть сорок пять минут, чем потом объясняться перед классным руководителем. – Сегодня у нас будет лабораторная работа, – сообщил нам Дмитрий Юрьевич на перемене перед уроком, – Оля, зайди, пожалуйста, в подсобку, помоги мне расставить на парты оборудование. Господи, ну почему я? Наверное, потому, что все остальные были заняты либо пожиранием булочки из столовой, либо увлекательной беседой, а я сидела за партой и со скучающим видом смотрела в окно. Я нехотя зашла в подсобку и огляделась. Стены были заняты стеллажами и шкафами, в которых стройными рядами стояли пробирки, колбы, реторты, баночки и другие химические приспособления. У окна располагался диван, рядом письменный стол, на котором также стояли колбы и пробирки. – Доставай из того шкафа вон те бутылочки, – приказал учитель, – Только, во имя натрия, не урони ничего. Я открыла дверцу шкафа. На подносе в рядок стояли баночки с какими-то жидкостями. Я аккуратно взяла поднос и стала вытаскивать его из шкафа. Дмитрий Юрьевич тем временем стоял у стола и разливал воду по пробиркам. Баночки на подносе тряслись так, будто их несли на расстрел. Или это у меня тряслись руки? А потом… потом случилось ужасное. С подноса покатилась какая-то банка, я попыталась ее удержать… и уронила весь поднос на пол. – Оля, твою мать! Ебаный кальций, – выругался Дмитрий Юрьевич. Я еще давно заметила, что он ругался как-то по-химически. – Простите, я нечаянно, – пролепетала я и бросилась все собирать. Из одного осколка на мою руку вылилась какая-то жидкость и руку защипало. – Не лезь, я сам, – буркнул Дмитрий Юрьевич и стал собирать осколки, – Сказал же, бутылочки бери, а не поднос. Нафига поднос потащила? Я хотела что-то ответить, но у меня стало сильно жечь кисть руки. Такое ощущение, будто сотни мелких иголок впились в руку. Но я решила ничего не говорить учителю, он и так был зол. Лучше потом сбегаю в медпункт. В этот момент прозвенел звонок на урок. Дмитрий Юрьевич вышел из подсобки в класс и сообщил, что дети могут идти домой. Радостный гул и крики «Ура!» были ему ответом. Мои одноклассники, размахивая портфелями, выбежали из класса и понеслись навстречу дому, отдыху и воскресенью. Дмитрий Юрьевич вернулся в подсобку как раз в тот момент, когда я одной рукой вытирала слезы, катившиеся по щекам, а второй махала по воздуху, пытаясь ее охладить и тем самым унять жжение. – А это что? – спросил он, кивнув на мою руку, – Кислота? Не дожидаясь ответа, учитель полез в шкаф и достал оттуда какой-то пузырек и бинт. Усадил меня на диван, сам сел рядом. Смочил бинт в растворе и приложил к моей руке. – Это слабый раствор соды, сейчас все пройдет, – сказал он и ладонью вытер слезы с моих щёк. Жжение стало постепенно утихать. Дмитрий Юрьевич осмотрел мою руку, затем осторожно обмотал ее смоченным в растворе бинтом. – Дмитрий Юрьевич, простите, – пролепетала я жалобным голосом, – Я не хотела. – А знаешь, даже хорошо, что мы с тобой остались одни, - вдруг сказал учитель. Что?! Изнасиловать он меня, что ли, хочет? – Я хотел с тобой серьезно поговорить, – продолжал Дмитрий Юрьевич, – Во-первых, поговорим насчет техники безопасности. Ты разве не знаешь, что с химикатами нужно обращаться крайне аккуратно? – Я знаю, но ведь учитель тоже должен следить за учениками во время проведения опытов, – парировала я. – Ладно, я тоже виноват, – согласился преподаватель, – Но я думал, ты аккуратная и ответственная, поэтому и попросил помочь именно тебя. Ошибся, значит. Это больно ударило по моему самолюбию. – А скажи, за сколько времени можно нарисовать одну стенгазету? – внезапно спросил он. Я вздрогнула. А он откуда знает? – Наверное, за час, может и за два, – нерешительно сказала я. – А ты рисуешь целую неделю, – покачал он головой. – Не понимаю… – Что здесь непонятного? Мне тут твоя мама звонила, сказала, что ты где-то пропадаешь после уроков в последнее время, и что я, как классный руководитель, должен разобраться. Оказывается, ты у нас газету рисуешь, – усмехнулся он, – Мне пришлось сказать, что ты действительно ее рисуешь. А что мне оставалось делать? Не подставлять же тебя. – Ой, Дмитрий Юрьевич, вы правда так сказали? Спасибо вам! – воскликнула я и, прежде чем поняла, что делаю, обняла его. Впрочем, я быстро опомнилась и отстранилась. – В общем, прекращай заниматься художествами с этим художником Пашкой, – с раздражением сказал он. – Мы с ним ничем не занимались, – стала объясняться я, – Мы просто гуляли после уроков… – Мне это безразлично, – рассеянно сказал Дмитрий Юрьевич, но по его тону было понятно, что ему совсем не безразлично, а как раз наоборот. Я вдруг поняла, что он до сих пор держит мою руку в своей. Почему-то стало неловко от всей этой ситуации. – Дмитрий Юрьевич, извините еще раз. Я пойду? – Хоть ты и сорвала мне урок, я тебя прощаю, - улыбнулся он, – Можешь идти, Оля. – Спасибо вам, – пробормотала я и вышла из подсобки, надеясь, что у ворот школы меня не поджидает «художник»-Пашка.