Я прикоснусь и не забуду тебя

POV Коннор Я часто думаю, что ошибка в моей программе не привела глобально ни к каким изменениям. Все те же формулы в голове, все та же работа каждый день. Когда жизнь дала мне право выбора, я не стал ничего ровным счетом менять. И это только укрепило мои сомнения в том: а стал ли я лучше после девиации? Многие наивно полагают, что после сбоя программы роботы становятся свободными. Но по большей степени каждый из андроидов первое время ощущает себя ребёнком в огромном мире, где все движется по собственным законам жизни. И, собственно, этих законов у андроидов никогда не было. Потом они становятся подростками, и нужно решить: а кто они вообще такие, кем являются? Чаще всего они остаются теми, кем были в «прошлой жизни», если эта должность лучше, чем уборщик или проститутка. Что неудивительно, я понимаю этих андроидов. Я просто создан для своей должности: прекрасно думаю, вижу причинно-следственные связи, получаю некоторую степень удовольствия от разгадок. Но все же есть кое-что ещё. Лейтенант. Я долго думал, как объяснить себе эту тягу. Меня в первое время пугало обилие выбора и непонятных чувств: куда мне двигаться, когда я могу делать, что захочу? Психология рабства, которая была в сознании каждого из нас, значительно облегчала все жизненные процессы. Я каждый день наблюдал за теми, кто казался мне живым. Чтобы хоть немного приблизиться к решению в какой-то степени задачи, я стал чаще видеться с Маркусом. Наблюдая за течением его мыслей, за привычками, я внезапно для себя осознал: каждый наполняет свою жизнь сам. Но следующий вопрос оказался сложнее прежнего: а чем мне наполнять свою жизнь? Однажды мы ходили на одну из выставок. Маркус страстно любил рисовать. И в тот день он пригласил меня к себе. Я никому и никогда не говорил, что хожу каждую пятницу в мастерскую Маркуса. Разговор получился случайно: мы сидели в его мастерской, и он спросил: «А чем бы ты занимался, если бы не расследования?». И я задумался. — Ну как же, у каждого есть своя «страсть». У меня не было как таковой этой страсти, о чем я прямо сказал другу. — Ты просто не видишь ее, не осознаешь, — улыбнулся он своей широкой и искренней улыбкой. Когда Маркус улыбался, вокруг все на момент становилось прозрачно понятным. Ответы на все мои вопросы лежали снаружи — оставалось только взять. Я помню, как в одном из произведений в библиотеке я прочитал, что алкоголь часто приводит к подобному эффекту: ты становишься весел, а жизнь — предельно простым механизмом, что важно — очень ясным и логичным. Ответы возникают сами, но они скрыты под пеленой опьянения. Так вот, Маркус опьянял меня. С ним все становилось на пускай и мгновения, но ясным и простым: наше существование было прекрасно тем, что оно свободно и бесконечно. Я думал: а что еще нужно, кроме этого светлого мальчика, каким становился Маркус рядом со мной? С лейтенантом все было сложнее, и это зачастую тяготило. Мне казалось, что Маркусу я могу сказать все, но с Хэнком меня разделяла какая-то непонятная стена. Жизнь с ним зачастую угнетала и приводила к возникновению ряда сложных задач, но обретала какие-то поистине магические краски… и смысл. О том, что смысл жизни может быть в заботе, я догадался не сразу. Мне просто хотелось быть во всем ему полезным и видеть его улыбку. Было сразу понятно, что я ее не дождусь, но мираж того, что он станет счастливым рядом со мной, давал мотивацию двигаться дальше. И жить. Я прекрасно знал, что в лейтенанте в разы больше этой «человеческой черноты», которую он так старательно запивает виски по вечерам, наверное, эта чернота и делала людей людьми: зачастую плохими и жестокими, но порой такими искренними и живыми. Мне часто хотелось помочь Хэнку, когда он был зол, поддержать, когда негодовал. И, если честно, я был счастлив, когда он звал меня кем угодно — ведь какая разница, как зовётся наша реальность, если она прекрасна? Я не знал ни добрых чувств, ни досады — любовь для меня — понятие чуждое. Каждая книга лишь мешала мне осознать то, что я чувствую к Хэнку. О том, что истина у каждого своя, я знал давно. С тех самых вечеров рядом с Маркусом. Та радость, что заставляла его глаза блестеть, как живые, тот танец тела, в котором забывался вождь народа, вычерчивая очередной портрет. Маркус любил портреты и смеялся, когда я спрашивал, что такого в изображении человеческих лиц. — Ну как же, разве ты не понимаешь, какой дар видеть и созидать? Я не понимал. Наверное, потому что не был создателем таких прекрасных вещей, что выходили из-под кисти моего друга. — Ну давай попробуем вместе. Рисуй, что тебе нравится. Комната Маркуса напоминала больше заброшенный ботанический сад. В ней практически не было стен, она была длинной и светлой, а в конце была возвышенность, где и располагались инструменты художника. Вообще удивительно, как жилье раскрывает душу человека. Все в комнате Маркуса было высоким, оно стремилось ввысь, как и этот смуглый красавец. Он слетал ко мне с этой возвышенности, и каждый раз я пытался запомнить тот момент, когда солнце, светившее ему в спину, очерчивало контур его лица и волос. Таких людей в книгах зовут ангелами. Они спускаются, чтобы спасти и дать спокойствие. Маркус подал мне руку, и, получив своё, увлёк за собой, наверх. Он вложил в мою руку кисть. И я действительно постарался изобразить то, что так восхищало меня в последнее время. Весной в Детройте шли дожди. По пути до дома лейтенанта я останавливался у парка. После революции андроидам-служащим разрешили снимать дома. Я выбрал тот, что через несколько улиц рядом с Хэнком, и он даже не подозревал об этом. Было в этом парке место, где солнце добиралось до полевых цветов. Подумать только — обычные сорняки, но под солнечными лучами влага на них буквально дарила им новую, яркую жизнь. Я верил, что, если вижу это и так сильно хочу смотреть, — я живой, ведь красоту этих цветов я открыл в поисках самого себя. Рисунок выходил неладно — линии кривились, искажая образ полевого цветка, и мне становилось неуютно. — Все хорошо, — смеялся Маркус, — просто тебе нужно найти тот холст, который ты хотел бы раскрасить. Он отпускал мою руку, и магия рассеивалась. Я снова терял своё опьянение, и истина становилась куда дальше, чем казалась. — Коннор, у тебя свой собственный путь, — в закатных лучах солнца смуглая кожа Маркуса смотрелась особенно тепло и волшебно, — ты до одури прекрасен, но сам не осознаешь этого. Пока. И он заливался своим добрым и искренним смехом, и «одурь» начинала свою жизнь у меня в голове. Внутри становилось тепло, яркими вспышками возникали краски в темноте сознания, и вот я уже пускай на мгновение, но был живым. Мы долго смотрели друг другу в глаза, проводя часы в молчании. Все эти часы ложились ровными мазками воспоминаний на наши вечные жизни. Они были условной мерой счастья от совместного нахождения рядом. Мир на секунду прекращал своё движение, когда я прикасался к лицу Маркуса. Тёплое, мягкое лицо человека. А я был все тем же ведром с жалким подобием эмоций. Конечно, Маркус был прав. Меня привлекали другие линии, и они были разными: загадки следствия, горизонт моря на холстах друга и лицо Хэнка. Абсолютно неправильные черты — торчащие в разные стороны волосы, даже когда он стригся, едва заметные морщины у глаз, но ещё пару лет, и они точно бы стали более явными. Ещё меня привлекали его губы. Я часто думал о том, как бы прикоснуться к ним: таким ровным, тонким — лейтенант улыбался даже реже меня, но улыбка его не была такой пластиковой, как моя. Я ведь и сам это понимал. В ней было столько же горечи, сколько во мне искусственности. В его душе было столько эмоций, и если бы я сравнил это с палитрой, то получилось бы грязное пятно. И только сама картина и художник понимали, что все эти краски, создавшие черноту, были на редкость разными и живыми. Часто мы даже не думаем о частях, наблюдая целое. И эта частичное совершенство заставляло меня так страстно хотеть поцеловать лейтенанта. Что за собой несло это чувство — было ещё одним большим вопросом для меня. Я постоянно откладывал его на потом, убеждая себя, что сегодняшнее дело важнее. А потом понял, что хочу заботиться о лейтенанте. Действительно хочу. И я был готов сделать все, чтобы он прикоснулся ко мне. Но я не понимал, что нужно сделать, чтобы это произошло. И где-то внутри, не там, где была моя система питания, где-то правее и в другой плоскости — что-то коротило, как электрический ток, что-то кололо и согревало меня. В ночном магазине я оказался внезапно. Вид спящего лейтенанта был удивительно мил. Я долго всматривался в спокойное выражение его лица. Вот-вот, и он улыбнется. Людям снятся сны, и это маленькая магия в их коротких жизнях. Мне сны не снятся. За темнотой перезагрузки наступает новый день существования. Но сегодня я воспринимал эту ночь по-другому. Меня знобило: я чувствовал страх и восхищение, непонимание и радость. Все мои функции анализа отказывались хоть как-то объяснить то, что я ощущал после прикосновений Хэнка. Хотелось еще. Больше и больше. Подышать свежим воздухом — обычно это советуют в таких ситуациях. Воздух системой моего «организма», если его можно так назвать, ощущался по-иному. Я не помню, каким он был до того, как программа выдала сбой. Но сейчас я воспринимал его как настроение обстановки вокруг. Свежим воздухом вокруг было не понижение температуры на сколь-нибудь градусов, нет, свежим воздухом была природа ночного города, заставляющая слушать тишину в себе. Возможно, поэтому «подышать свежим воздухом» так помогало. Мы буквально испортили свою одежду. Нет, мы ее разорвали. В какой-то момент, когда я разглядывал порванные вещи, я подумал, что разрушил еще одну преграду на пути к пониманию души лейтенанта, его сердцу. Если он хотел узнать, что творится у меня в голове таким образом, то я был даже рад этому. Возможно, нам обоим нужно учиться выражать свои чувства. В магазине было не так много рубашек, и я совсем не понимал, что взять. Все время своего существования я носил один и тот же цвет — всё внешнее, сущее не привлекало столько внимания, как другие, более сложные вопросы. Они чаще всего заключались в постижении сути тех или иных вещей: я хотел знать, как обращаться с людьми, как тоже начать что-то создавать. Выбрав светло-синюю рубашку, решил взять две и направился обратно домой к детективу: тихо отворил дверь, положил ее в ванной, чтобы тот ее уж точно заметил. Другую на всякий случай возьму в офис. Если сейчас пойти в отдел, то можно разобраться в сути увиденного вчера: для меня было важным хотя бы просто понять: что было с тем задушенным человеком? Отчет об экспертизе лежал уже на столе, он был почти готов к вечеру, когда мы уже давно были дома. Днём я мельком заметил у капитана на соседнем столе другое дело. Дело «О химике». Поразительной фантазии человек, может, даже и андроид — в папке не было много информации о личности преступника. Но он прямо-таки был гением в своем деле. Из-под рук Химика выходили самые разные вещи: лекарства, наркотики, снотворные. Преступления, совершенные с его веществами, выглядели на редкость изощренно: его «веселящие вещества» дарили эмоции куда более богатые, чем алкоголь, постепенно вызывая гибель нервной системы человека и того, что заставляло чувствовать робота. Магия его веществ была именно в том, что они действовали всегда и на всех. Зараженный не становился агрессивным, нет. Он в прямом смысле этого слова терял вкус жизни. За яркими вспышками эмоций и приливов счастья следовала постепенная душевная и духовная смерть. Человек ли, девиант — всякий становился андроидом, если не прекращал прием вещества вовремя. Больше всего привлекала внимание «белоснежка», своеобразный яд, который чудесно совмещался с кровью всех существ, поразительно легкий и незаметный способ убить. В действительности не известен полный спектр действия этого вещества, но в целом симптомы «болезни» заключались в потере памяти и постепенном увядании нервной системы. В раздумьях о том, куда движется дело дальше, я провел пять часов. Конечно, мелочь для меня, но лейтенант с его взглядом на загадку нужен был как можно скорее. Поэтому дома я еще и прихватил его домашний, кстати, вообще не разнообразный бар. Спрятал его на заднем дворе дома, туда Хэнк, судя по моим наблюдениям, не выходит никогда. Там тесно, да и с кем ему жарить барбекю? Как я и ожидал, отчет о теле был уже у меня на столе. Кровь убитого — взрывной коктейль алкоголя и снотворного. Всё было бы чудесно и логично, если бы я не вспомнил о деле, лежащем на столе у капитана. Возможно ли, что убитый был усыплен и убит? Быть может, он принял снотворное с напитком, но был убит до момента его полного действия? Я отправил запрос на новый анализ — на этот раз того самого снотворного. Возможно, улика — сущая мелочь, но проверить стоит.