Я прикоснусь и не забуду тебя

Коннор был всего лишь куском пластика, но в постоянных своих формулах и расчетах обрёл душу. «Мы все наблюдаем рождением новой жизни, нового народа», — вещал его друг-железка. И я даже как-то проникся этим, но потом понял, что это паршивый пафос: всё вокруг гнило веками, и на фоне этого ада они были чем-то чистым. Впрочем, со своими грехами, каких я повидал достаточно.

Любимые двенадцать часов на будильнике в доме Андерсона подсказывали: четверть дня прожита не зря. Коннора нигде не наблюдалось, что вполне нормально — андроид и часу на месте высидеть не мог, наверное, снова побежал по своим кукольным делам. Андерсон сходил в душ и направился к холодильнику. На блеклых, местами оборванных обоях играли лучи уже давно поднявшегося солнца, под ногами иногда поскрипывал старый пол, и на эти звуки вышел сонный Сумо. Душная квартира на глазах стала приходить в какой-то противоестественный порядок: андроид запустил посудомойку и даже вынес мусор. Новое дело «Мотивация железки» было быстро отправлено в утиль фразой «Пусть делает, что хочет, меня не ебет». «Черт, когда я выпил всё пиво?» — с досадой отметил он, в очередной раз заглядывая в глубь морозящей бандуры. Вторая тревожная нотка прозвучала, когда в его любимом баре не оказалось его столь же любимого виски. «Какого хрена?» — прозвучал вопрос в пустоту. «Ничего не поделаешь, братан» — скрипнул бар, повидавший на своем веку тонны алкоголя. И лишь в одном из пыльных отделов сиротливо ютилась кола — теплая мерзкая кола — издёвка Коннора. «Ну всё, Коннор, тебе пиздец». Поскольку всё дружно указывало на то, что нужно просто сесть и поразмыслить, Хэнку ничего не оставалось, кроме как свалиться на старый кухонный стул, и, сложив руки на груди, этим и заняться. В первые секунды это было даже непривычно: само-рефлексия — призвание больше андроида, мельтешащегося рядом, чем лейтенанта. «Откровенно говоря, то, что мне отсосал андроид — обычная херня. Не херня, что это был Коннор. Вчерашнее было до тошноты искренним, чтобы подумать, что у него там что-то снова коротнуло. Чертов робот со своими гайками в голове и до абсурда идеальным телом вызывает у меня симпатию. Абсурд. Он преследует, даже если вечерами заливать все свои душевные дыры дешевой выпивкой. Я и сам понимаю, что дело не только в его теле. Этот ёбаный парадокс — создать хаос, чтобы прийти к порядку. Похоже, он знает больше, чем я, раз так активно этим пользуется. И чёртово желание любить — никуда не скрыться. Ненавижу себя за то, что так и не смог отказаться от него за все эти годы. По факту, я предпочитал не думать об этом, пока в моей халупе-жизни с табличкой «бессмысленность бытия» не появился грёбаный дятел по имени Коннор, который расхерачил все полностью. Алкоголем я охотно отмеряю мили на пути к концу своей жизни. Этакий бензин на дорогу, которая унесёт меня из ада в ещё больший ад, где мне самое место. А чертова ожившая машина сказала: вы, как мне кажется, не товарищ, а что-то другое. И вывернула меня наизнанку. Не сказать, что Хэнк никогда не думал о том, что чувствует к Коннору. Но всё же стоит отметить, что людской рассудок слишком пуглив и ленив, чтобы осмысливать такого рода вещи. В какой-то момент осознав это, он намеренно злоупотреблял этой слабостью человеческой мысли. Если мир Коннора состоял из переплетения логических цепочек и формул и какой-то сломанной программы, то мир Хэнка был клубком перепутанных нервов, пропитанных бренди и прочей крепкой хернёй по будням и выходным. Под вопросом оставались чувства, испытываемые от долгих взглядов андроида, от его повседневной заботы под предлогом «если это нужно для дела». «Да нихера», — думал лейтенант, вспоминая «а можно я останусь?» по вечерам. Они выглядели, как самая настоящая влюблённость, и в это не хотелось верить. Было страшно осознавать, что в коем-то веке он испытал это снова. Одно было ясно: среди всех этих лиц вокруг механическая морда Коннора вызывала больше всего желания врезать по ней, а затем поцеловать и еще раз постараться разглядеть жизнь в его глазах. Упрямые люди. Потеряв любимый носок, до последнего верят, что он там, под кроватью, заглядывают туда тысячу раз. В случае лейтенанта пропавший носок с каждым днём всё яснее и яснее проглядывался в подкроватной бездне. Хэнк уже давно забыл, когда порастерял грань между миром «андроид-человек», и, похоже, Коннор влюбил его в себя уже давным-давно. Этот андроид реально был живым. Это восхищало и порой пугало, что не хотелось верить. Долго присутствовали мысли, что это воображение. Ни-ху-я. Вчерашний случай тому подтверждение. Честно говоря, Хэнк был без ума от тела Коннора. Он позволял себе такую оплошность, списывая это на безумие преклонного возраста. Видя его рядом, он мыслил в какой-то по-особенному новой плоскости, свободной от предрассудков и цифр, отмеряющих жизнь. Больше всего привлекали эти костлявые, прозрачные ключицы, выпирающие даже под рубашкой. Несмотря на искусственность, тело андроида выглядело, как хрусталь, способный разбиться от малейшего прикосновения сосуд. В какой-то момент Хэнк уверился, что хочет посмотреть на него полностью, вплоть до пластика под псевдокожей. И вот вчера ему удалось это, хоть и частично. И хотелось ещё. Постоянное чувство вины за то, что однажды он без раздумий пустил пулю в тело Коннора, не покидало Хэнка. Оно было очередным островком черноты, тянущим вниз все добрые порывы к чему бы то ни было. То, как падает на колени искусственное тело, не могло выйти из головы. Ведь это было живое тело. Чёртовы парадоксы. Думая об этом, то и дело Хэнк хватался за грудь в том месте, где от гнетущего чувства тревоги и вины становилось как-то совсем грязно и тяжело. «Есть вещи, за которые себя не простить. Даже если захочешь». Он однажды даже пытался обсудить это с андроидом. «Если это было ваше желание, то я готов это понять. Правда, не могу отрицать, что это был первый раз в жизни, когда мне действительно было страшно, хоть и ненадолго. Не сохрани я сознание — всё пропало». Карие глаза, смотрящие в пустоту, стали очередным ударом в то, что еще называлось душой. Вообще это удивительно, какой разной бывала пустота в глазах андроида. Ложная, настоящая, иногда боязливая. Кинув Сумо утреннюю порцию корма, лейтенант пошел в спальню за рубашками. Вчерашняя, разорванная лежала у кровати. Эго не позволяло обвинить себя в произошедшем, и поэтому где-то на другом конце города по-любому икнул Коннор. Или что там они делают. Как знак мести уже точно икающего андроида, чистых рубашек в шкафу не оказалось. Однако на стиральной машине Хэнка ждала новая. Она была явно в стиле железки: строгий светло-голубой цвет, идеально выглаженный воротник, да и размер вроде как на Андерсона. Неприятно было думать, как она там оказалась. Лейтенанта воротило от всего правильного и вымеренного. Коннор действительно не поленился проехать полчаса до ближайшего магазина одежды, рассчитав, что другие рубашки не высохнут, а утром лейтенанту не в чем будет идти на работу. «Ну точно родился в своей робокоробке. Повезло же». Но кое-что Коннор не рассчитал. Хэнк ни за что бы не надел чью-то рубашку. Даже новую рубашку. Он и пиджак, подаренный детективом, до последнего носить не хотел. Но свой порвался в одной из драк (о том, что это была драка с одним из пьяниц в баре, Хэнк предпочитал не вспоминать), а идти за новым в магазин, откровенно говоря, было лень. Спустя пятнадцать минут зазвонил телефон, и, поскольку его владелец совсем не собирался к нему подходить, — еще с минуту стоял этот неприятный писк старой техники. Затем он начал воспроизводить записанное на другой стороне сообщение: — Хэнк, это Коннор — скорее езжайте на работу, начальник просил передать… Обычно неторопливый лейтенант с особым рвением преодолел два метра, отделяющие его и красную кнопку автоответчика: «Чертов Коннор, откуда угодно достанет». В конце концов, в шкафу нашлась черная футболка, которая слегка облегала тело. В общем-то, на один день сойдет. Выходя из дома, Андерсон схватил в кухне колу и наспех натянул пиджак. Настроения без привычного завтрака не было, напарник бесил пуще прежнего — день в очередной раз удался. Ничего не меняется. С такими мыслями детектив пересек порог отдела и, ловя на себе взгляды, направился в следственную комнату номер 39. — О, лейтенант, я так и знал, что вы приедете раньше обычного, если… — Коннор остановился на полуслове, ловя налету метко запущенную в него колу, — если я временно конфискую алкоголь. — Коннор, ты что, блять, себе удумал? Больше ни шагу через порог моего дома, ты понял? Он мой, понял? Это приказ. Детектив был невозмутим, вглядываясь в доску с уликами, и поставил колу на стол рядом с собой. Все пять минут, что Коннор и Хэнк находились в комнате, тот непрерывно крутил в руках карандаш. Утром он увидел, как это делает капитан, а больше всего на свете RK-800 любил цикличность движений и порядок во всем. — Эй, железяка, прекрати уже, в конце концов, — лейтенант сделал шаг вперед и выхватил карандаш из рук Коннора. — А не много ли вы себе позволяете, лейтенант? — с упреком поинтересовался Коннор и ухмыльнулся уголком рта. Искусственно-грозная интонация всегда чертовски не нравилась Хэнку. — Тебе какая разница? — сухо сказал он. — Действительно, никакой. Конечно, в ровном тоне детектива никто не разобрал бы и намека на обиду, но у Хэнка даже встрепенулось полудохлое чувство совести, когда он увидел, как неуклюже отвел в сторону свой взгляд андроид. Коннору действительно было, как это говорят у людей «досадно». Все логические цепочки, всякое осмысление происходящего натыкались на глухую и непроходимую стену к душе Хэнка, которую андроид, казалось, уже устал ломать. Волосы напарника выглядели растрепанно, что делало андроида еще более неправильным. Завившаяся от дождливой влажности прядь, которая совсем случайно прилипла к ровному лбу, нарушала привычный и правильный его вид. — Пришло сообщение о времени смерти мужчины в клубе. По информации — местный техник, постоянно выпивал в клубе, отличался жестокостью, но чаще по отношению к людям. Иногда хамил персоналу. На самом деле, убийство с большей вероятностью совершил бы он сам, чем кто-то бы рискнул убить его. Это судя по биографии. Что интересно, вскрытие показало, что он мог умереть гораздо раньше, чем его нашли. В таком случае вопрос — почему? Нам нужно вернуться и поговорить с персоналом, который был за день до убийства, — проговорил Коннор, отходя в другую часть кабинета. Он поднял с полки чистое полотенце и одну из рубашек лейтенанта и двинулся по направлению к Хэнку, — кроме того, еще не ясно, почему техник, работающий в галерее на другом конце города, оказался здесь. Чем ему не понравился «Эдем» — ума не приложу. — Эй, ты что творишь, Коннор? — сказал лейтенант, искренне недоумевая от действий андроида. В глазах лейтенанта путь напарника выглядел как вечерний прогул барышень викторианской эпохи: Хэнк жопой чувствовал, что здесь что-то не так. — Просто, судя по шипению, эта банка взорвется именно сейчас, — с прищуром и слащаво-приветливой интонацией проговорил Коннор и дежурненько так, по-андроидски заулыбался. Что было далее, догадаться не сложно. Торжественным «бзыньком» отлетел ключ старой банки, и очередной набор одежды теперь уже в сахарной воде еще сильнее прилип к телу Хэнка. «Чертов Коннор, он что, сейчас мне отомстил?». Этим утром он было подумал, что действия напарника — это поступки преданного подростка-девианта, но сейчас он понимал, что перед ним стоял хитрый лис, который, блять, его наказал. Причем за дело, сука! — Держите, — андроид положил на стол перед Хэнком вещи, — хорошо хоть документы не задели. Справа ванная от спортзала, хотя вы это и сами знаете. С полотенцем и мыслями «пора бы и заткнуться» Хэнк направился в душевую комнату. Чуть позже в дверном проеме показался Коннор, тихо захлопнув за собой дверь. С хрена ли он тут — вопрос второстепенный. Хэнк решил молча раздеться и просто смыть уже всю эту сладкую грязь. Молчание было какое-то гнетуще неловкое. Андерсон стоял у зеркала и вглядывался в происходящее. Вот так и смотрят люди на этот мир: блеклый, заляпанный жареный песок, на котором любая красота сходит на нет. Коннор безмолвно стоял сзади, скрестив руки на груди. Смотрел куда-то вниз, и думал не понять о чем. Как и в любой практически заброшенной душевой, в этой было прохладно и сыро. Тут давно не работал свет, и единственным его источником был вялый, но достаточный для освещения тесной комнаты, луч полуденного солнца в окне. — Ты видел эту женщину? Розалинду, — почему-то вспомнилась эта совсем не заметная экскортница, с такой непринужденностью открывшая душу лейтенанту. С улицы подул свежий ветер и на мгновение зашевелил листву. От этого по совершенному лицу Коннора пошли темные, кривые тени, отбрасываемые старым клёном. Впрочем, он даже не защурился, машина ведь, что с нее взять. — Видел, Хэнк, — даже сквозь разводы можно было разглядеть, как приосанился Коннор, не ожидавший вопроса. — Она раньше была администратором и менеджером в этом же клубе. И так легко перешла от одной работы к другой, — лейтенант в очередной раз прокручивал занимательный диалог в голове. — Это вполне нормально, лейтенант. Для андроидов последнего поколения смена рода деятельности не является проблемой. Думаю, она просто освоила новые библиотеки данных и на реальном наблюдении смогла переквалифицироваться, — Коннор старательно скрывал это, но по едва сдвинутым бровям и взгляду, избегающему встречи с глазами лейтенанта, было понятно — его почему-то очень задевает данный разговор. Мир вокруг на момент стал каким-то пластиковым и плоским, и Хэнк не мог этого не почувствовать: андроид всё больше и больше отдалялся, уходил в свои мысли. В холодных красках душевой его лицо казалось каким-то особенно печальным, прям так и хотелось врезать, увидеть хоть какую-то эмоцию. — Слушай, Коннор, а скажи, чем твой склад ума, программы отличается от других кукол? Ты ведь вроде стал «живым», но все эти полезные винтики остались, — внезапно решил спросить Андерсон, снимая с себя оставшуюся одежду. Слово «живой» звучало как-то задевающе, вновь напоминая, что беседа идет о машинах. — Если сравнивать меня с андроидом, встреченным вами в клубе, то возникает ряд проблем. Род её деятельности и так был близок к сфере обслуживания и всяческого угождения клиенту. Моя модель изначально была весьма специфичной: во мне не заложено, как у вас принято говорить — «природой» желания говорить о сексе, я не навязываю свое сексуальное внимание, во мне нет ни нужных интонаций, ни библиотек жестикуляций. При всём желании и попытке их скачать и освоить, я не смогу вобрать в себя и малой части того, что делают секс-андроиды. Мой интеллект построен совсем по-иному, — говоря это, детектив не заметил, как его взгляд буквально прошелся по голому торсу Хэнка, — возможно, в этом плане я во многом вас не устраиваю. Я хуже любого андроида, созданного для выполнения этих задач, а еще — женщины. Хэнк вспомнил, как вчера изгибалось тело андроида над ним, и подумал, что не прочь отыметь его и таким. — Сам-то понимаешь, чё несёшь? Опыт, чувства — сам же говоришь, кроме библиотек есть вся эта прочая дребедень. Коннор послушно кивнул. — Но кое-чем мы похожи, как и все люди, — звучит более уверенно, — тело любого андроида усыпано нейронными окончаниями, если говорить человеческим языком. Любое чувство — это сигнал, что у людей, что у андроидов. Еще полагаю, большую роль сыграл программный сбой, так как я… — андроид замялся и отступил еще ближе к стене, опершись на холодный кафель душевой, — несколько по-другому представлял прикосновения. Тела андроидов воспроизведены по подобию создателей. Но чувствуют они много и по-разному. Он на момент запнулся, подумав о чем-то. — Вам, наверное, не интересно? «Ох, Коннор, какой же ты, сука, всё-таки красивый, пизди дальше». — Да не, валяй, я тут всё равно смываю с себя эту сахарную хрень, — небрежно кинул лейтенант, заходя в душ. Он нарочно не закрыл душевую кабинку, и вода, разливаясь во все стороны, побежала на пол. — Если идти сверху вниз, то многое совпадает с вашей физиологией: губы, шея, плечи, область близ позвоночника, и… — он наконец разомкнул руки и начал последовательно повторять путь сказанного. Как самый дотошный учитель, он говорил это сухо, но руки как-то совсем мимолетно и легко дотрагивались до тела, будто не веря, что оно принадлежит ему, — и даже внутри. Звук воды заглушал то, как бешено колотилось сердце Хэнка. В конце концов, он выключил ее и вышел за полотенцем. С андроидом происходил какой-то пиздец, и сейчас Хэнк чувствовал себя к этому причастным. — А у тебя есть какая-то особенная… точка, Коннор? — он совсем мимолетно окинул взглядом RK, — ты же весь такой человечный, — добавил, чуть помедлив. Снова молчание. Какой-то неудобный и тяжелый получается разговор. Но интерес не позволяет Андерсону его окончить. — Пальцы, Хэнк, — привлекая внимание к своим рукам, Коннор приподнял правую кисть, — я испытываю что-то, что не поддается анализу. Всё в голове будто отключается, когда я касаюсь чего-то, что заставляет меня… — его рука веером прошлась по воздуху, словно считая струны. Он умолк, вглядываясь в то место, в котором в прошлый момент были его руки. — Продолжай, — хмыкнул лейтенант с отстраненным видом, но не смотреть на длинные, даже слегка костлявые пальцы Коннора было невозможно. Такая идеальная кожа в голубых красках затхлой душевой выглядела магически — жаль, что она всего лишь имитация. — Мне не хочется, лейтенант. Говорить об этом. «Чёртова, чёртова машина, почему говорит это он, а херово мне?» Хэнк направился к Коннору, и, схватив за тонкое запястье, положил его руку к себе на грудь. — Продолжай. Что ты испытываешь? — сказал он так тихо, что слышно было лишь одному андроиду. Коннор вмиг ожил, засмущался: ресницы задрожали так, словно бабочка в руках забилась. — Трепет. — Чувствуешь, бьётся? — Хэнк отпустил руку Коннора, но она по-прежнему осталась на его груди. Встрепенувшись, одними кончиками пальцев андроид неуверенно прочертил линию от груди до шеи Андерсона. — А ещё страх, — он всё еще стоял, потупив взгляд. Затем медленно положил ладонь на лицо Хэнка, задевая грубую щетину. И посмотрел так спокойно, по-человечески. Хэнк слишком нетерпеливо схватил Коннора за подбородок и притянул к себе практически вплотную. Вчера он перевернул в нём всё, а сейчас смущаться надумал? — А ещё? Он смотрел в глаза андроида: тот был совсем-совсем близко. Коннор не дышал. Ему не зачем дышать, чтобы жить и чувствовать, но взяв его за запястье, Хэнк четко уловил, как бешено мечется тириум по телу RK. — Я хочу еще. Больше. — Так давай, — хмыкнул Хэнк. Робот робко потянулся к губам лейтенанта. От прикосновений все чувства разом опустились вниз. Хэнк ощутил себя, как на американских горках. Рядом всего лишь Коннор — кукла с винтиками, но никто из людей вокруг с телом из плоти и кожи, с настоящими глазами не казались ему таким настоящим, как он. Хэнк чувствовал смятение. Коннор конкретно попутал — это он вчера сказал все эти слова, а теперь, будто смущённый и обиженный, стесняется каждого прикосновения. Похоже, не только Хэнк испугался того омута, в который они случайно (или нет) окунулись. Эти длинные пальцы, красивые и мягкие на ощупь, в каких-то местах даже слишком худые и аккуратные. Хэнк начал целовать их. Казалось, это было долго, не ясно даже сколько раз: медленно, касаясь каждого кончика. Такие изящные, они давались поцелуям неуклюже — кажется, что они совсем маленькие и хрупкие. На указательном он наконец поднял глаза на робота. Коннор вздрогнул, как пугливая птица, когда он провёл языком между мизинцем и безымянным. И тихо застонал, сползая вниз по старому серому кафелю. Вот, значит, как оно у андроидов. Нет. У Коннора. — Эй, Коннор, ты живой, утихни уже. Ты такой дубовый, как бы тебе сказать, тугодумный — от природы, а не от кода в твоей голове. Это не значит, что у тебя нет каких-то чувств. И этим ты и особенен. Лейтенант опустился на корточки вниз к Коннору. И, трепля мягкие волосы, поцеловал в макушку. Было тепло на душе: они оба боятся и волнуются, как какие-то подростки. Но это так счастливо ощущать. Неожиданно. — Слушай, а отрасти ты их и прекрати убирать, они ведь чертовски красивы.