Я прикоснусь и не забуду тебя

POV Маркус Настоящее время, 8:00 Ранее утро, пару часов до открытия показа: неспешно гуляю по просторным коридорам, пытаясь представить аромат картин. Замечаю, что в пении утренних птиц постепенно погружаюсь в себя. Я люблю то, чем занимаюсь всей душой: рисование — дело моей жизни. Мне непривычно ходить здесь в такое время: звуки шагов эхом растекаются по большим залам, и я чувствую себя совсем одиноким. Прохожу рядом с одной из любимых картин, вглядываюсь: это почти что ночной пейзаж, изображенный в шоколадных тонах. Улыбаюсь, окидывая взглядом следующий ряд полотен. Все эти работы — плоды моих ежедневных трудов. Когда я рисую, повседневная жизнь принимает ясные пастельные цвета. Но по пятницам, которые давно уже скрашиваются визитами Коннора, она несколько иная: тона сгущаются, добавляются ореховые оттенки. Его волосы — шёлк, что перетекает в песок предзакатного берега, а глаза — угасающие в почти уже спящей природе оттенки алых цветов. Мой вдохновитель просто создан для искусства. Детектив с лицом, похожим чем-то на куклу, какую я видел, когда ещё жил с отцом. Мягкая, бархатная кожа, длинные ресницы и ясные глаза, отражающие мир в ореховых тонах. Возможно, это слишком странное сравнение, но ведь этот мир давно потерял свою уникальность. Что ж, в свою очередь я думаю, что и в моей жизни было слишком много смешений масел, чтобы говорить, что я исключителен. Я тоже похож. Наверное, этим и прекрасна наша жизнь: как хрупкую мозаику, мы несем свою душу, состоящую из десятков кусочков сущностей других по-настоящему дорогих нам людей. Я знаю одно. Во мне «много» Коннора. Я старался вдохнуть его каждую встречу, быть рядом чаще, знать о нём больше. Кто бы что ни говорил — наше эго не единственная часть личности, и я склонен к тому, что всякий человек, всякий андроид — это полотно, по которому масляными красками прогуливаются кисти-люди. Те немногочисленные прикосновения, что, признаюсь, я позволял и по-прежнему позволяю себе время от времени, дарят мне мимолетное ощущение того, что мой любимый пахнет сырым фундуком, хотя я и не осязаю запахов в привычном понимании этого слова, но, честное слово, уверен, что это так. Но в последнее время кое-что поменялось. Мое ремесло всегда было способом открыться, однако после некоторого ряда событий оно стало скорее забвением и бегством от реальности. Впервые сомнения возникли, когда я увидел Хэнка рядом с Коннором. Позже всё прояснилось еще более. *** четыре месяца назад В то воскресенье было пасмурно. Поздняя осень. Я люблю это состояние духоты: когда на протяжении всего дня набухшие от небесной воды облака темнеют по краям свойственным только им морским цветом. А еще грежу морями. Мы с Коннором часто обсуждаем их: он предпочитает тишину средиземноморья, в то время как я без ума от пронзительности и глубины оттенков черного моря. В галерее «La mer» мы вместе были лишь однажды. Это место очень походило на столь любимую нами стихию: вбирая таланты самых таинственных творцов, оно пленяло высокими потолками, окрашенными в глубокий синий цвет. Помню, как вчера: открывалась выставка античных скульптур, на ней было много моих друзей. Конечно, я очень хотел видеть Коннора. *** Нам говорят: чтобы понять — наблюдайте. Но стоит быть аккуратнее с такими истинами. С самого утра мне было неуютно одному от всей навалившейся пасмурности. Неудивительно. Детройт — мрачный и по большей степени безысходный город. Спросите меня: как я выношу его? Всё просто: я в нём родился и переродился, я не видел ничего иного. Именно в тот день в тяжелом дыхании уходящей осени я никак не мог найти себе места и почему-то решил приехать к Коннору сам. Андерсон курил на крыльце, а мой дорогой друг был внутри участка. Я решил не окликать его: что-то подсказывало, что не стоит нарушать привычный ход вещей столь скоро. Скрывшись за углом соседнего дома, я вполне удачно наблюдал за тем, что происходило у стен участка. Хэнк стоял, прижавшись боком к стене, и курил с его этой «резкой» манерой. Мне вообще всегда казалось, что вся жизнь лейтенанта состоит из «отрезков». Первая, вторая, третья… С привычной регулярностью участок покидали работники: они кивали ему и шли по делам. Андерсон отвечал не всем, чаще всего просто игнорируя. Что ж, «проводить часы как-нибудь» у человека — привычное занятие, люди любят коротать свою жизнь сигаретой. В конце концов, похоже, все ушли на долгожданный ланч. Я стоял под умирающим деревом вишни: она, как и я, оказалась тут некстати: похоже, доживая последний год, дерево задыхалось в смоге города, расцветая настолько поздно. Эти вялые, слегка розоватые лепестки то и дело закрывали обзор, с потоками ветра засыпая меня своими слезами. Спустя пару минут показался Коннор. Казалось, он действительно встревожен. Что-то говорил Хэнку. Жестикулировал. Кивал на сигарету. И я понял, о чем он. «Да мне срать, что сдохну, Коннор, к черту всё в этом мире», — громко воскликнул мужчина, разводя руками с по-прежнему горящей сигаретой. Он еще сильнее насторожился и уже не скрывал своего раздражения, сделав несколько шагов в сторону и снова облокачиваясь на стену. Мне показалось, что в Конноре что-то сломалось. Во всяком случае, он был страшно раздосадован: понуро посмотрел вниз перед собой, сосредоточенно прищурился. Наверное, не знал, как поступить с Хэнком. К сожалению, таковы люди: они все как один в кожуре из собственных обид и предрассудков. Готовы на все, лишь бы их оставили в собственном мирке. О, Создатель. Я увидел то, чего я не должен был видеть. Я все помню до подробностей: как быстрая рука грубо касается запястья курящего, как в попытке что-то сказать открывается рот лейтенанта, который видит, как андроид, наклоняясь, делает затяжку. Сигаретный огонь становится ярче, теперь искры разгораются уже в глазах RK. Коннору не требовалось много сил, чтобы завлечь Андерсона к самому своему лицу, искрящемуся серьезностью и возмущением: провожающие дым губы были грубы и страстны, и всё это длилось лишь пару-тройку секунд — склонившаяся набок голова, тонкая шея; и язык, проскальзывающий по нижней губе так настойчиво, что из рук падает сигарета. Они еще с секунду смотрели друг другу в глаза, а потом андроид отпустил его руку; что-то сказав совсем тихо, брюнет удалился. «Простите». Лейтенант кинул пару недобрых в свойственной ему манере. Коннор всегда был упрям. Как говорят у людей: «Упрям как осел»? Удивляюсь, как человек может опошлить то, что прекрасно во всех смыслах. Если не отступаешь — ты навязчив, если делаешь всё, что можешь — упёрт. Мерзкая сущность души живого существа искажает всё, что попадает в ее обзор. Что ж, наверное, увидев этих двух в сигаретном тумане, я понял, что мое собственное счастье будет недоступно мне еще создатель знает сколько лет. Это было несколько печально для меня как существа, живущего скромную вечность. Во мне что-то сжималось, кричало и погибало; каждая моя клетка дрожала, когда я видел, как гасит сигаретную утопию Андерсона Коннор: так искренне и самоотверженно целуют только того, кого любят до самой смерти и в самом прямом смысле — по-настоящему. Я долго прокручивал в голове сложившуюся ситуацию. По пути в галерею (я все же зашел в участок спустя десяток минут) засматривался на по обычаю малоэмоциональное лицо друга и больше всего на свете мечтал, чтобы когда-нибудь, в отведенной мне вечности, его глаза, в которых сварили горькое какао, смотрели на меня с такой же неистовой сигаретной искрой. Он надолго замолчал, а потом внезапно совершенно растерянно, механически сказал: «Создатель, со мной произошло помешательство. И мне срочно надо это забыть, Маркус. Я стал чувствовать то, что не чувствовал раньше, и это пугает меня». Похоже, в своем мироощущении Коннор давно всех уделал. Я видел, что рациональное, заложенное в него природой, беспомощно давилось иррациональностью нахлынувших эмоций. Коннор, ей-богу, тогда казался мне той куклой из дома, тем прекрасным фарфоровым ребенком, в котором скрыт недоступный мне океан чувств. На секунду в груди стало безумно тесно, когда я понял, что это был его первый поцелуй. Как ни странно, чувства мои не остыли, а только лишь укрепились. Но досада, которая зародилась во мне тем днём, разрасталась, как какое-то тяжелое заболевание. Я чувствовал себя лишним, а увиденное было лишь частью наказания за проявленное любопытство. Мое сознание было охвачено совершенно глупым вопросом: как жить дальше, если я люблю? Что делать, если я впадаю в смертную печаль, когда понимаю, что никогда не надавлю на бугорок подбородка в поиске глубокого поцелуя любимых губ? Мы долго ходили по галерее. Античные скульптуры бессловесно рассказывали свои истории, которые мы с интересом передавали друг другу. Но больше всего меня заинтересовала скульптура какого-то римского правителя, созданная одним из скульпторов Америки, отдавшим Риму полжизни: мне казалось, что Коннора сделали по его подобию. Бесспорно, у нас всех были прототипы. Но я страстно полагал, что именно мой любимый был ожившей скульптурой, появившейся в моей жизни. Клянусь, всё указывало на это: мраморная гладкая кожа, идеальный разрез глаз с едва заметным прищуром и аккуратные, возможно, даже немного женственные губы. Склонившись вниз, он внимательно оглядывал мир вокруг. Всё это, обрамленное чуть скомканными на лбу бровями, создавало ощущение тяжелой человеческой мысли и безумия античной красоты. Оставшись наедине с безмолвной фигурой, я подумал: в сущности, а чем мы, андроиды, отличаемся от скульптур? Разве что — душой, которую вдохнули в очередную пластиковую статую. Я стоял в зале, где еще не выветрился запах Коннора: как я уже упоминал однажды, мы, андроиды, ощущаем их по-другому. Это химия прикосновений, взглядов и цветов окружающего мира. Мне казалось, что всё вокруг объято тем самым сигаретным дымом, а статуя с лицом, полным светлой, человеческой мысли, смотрит на меня. И я сделал то, чего сам, признаюсь, не ожидал, чего в глубине своей души по-прежнему стыжусь — поцеловал ее. На мгновение мне показалось, что всё в ней ожило и стало принадлежать мне. Всё, кроме души. Коннор был похож на статую. А после я заплакал. Помню, как сидел на старой деревянной скамье и просто рыдал, закрывая лицо руками. Я понял, что не оживлю статую, не полюблю кого-либо уже так по-настоящему; и всё произошедшее — по большей степени лишь помутнение моего рассудка, загнанного мною же в полный тупик. Мне даже казалось, что я все же смог что-то скрыть в своей душе. Отказаться. Однако я и сейчас думаю, что могу пережить всё, пускай даже смерть: лишь бы не терять эти пятницы рядом с ним, его улыбку и мою любовь. Без неё я уже не чувствую себя живым. *** Настоящее время, 11:00 Надпись на галерее «La mer» гласит: Маркус: Выставка «Вечность. Море.» Это здание для затхлого Детройта — явление неслыханное. Роскошные залы выстроены всеобщими силами людей и андроидов на средства, которые доставались не один месяц. Оно живёт уже четвертый месяц, пропитываясь духом всё новых и новых творцов, рожденных духом революции. По просторным залам гуляют люди, андроиды. У них разные лица: кто-то в задумчивости вглядывается в работы, пытаясь мысленно дотронуться до масла — есть такие «практики». Я соглашусь: техника, качество, текстура краски, несомненно, важны. Иные же десятки минут проводят, склонив голову в поиске своих собственных смыслов: им, по правде говоря, без разницы, из чего состоит холст. Зато настроение может нахлынуть такое, что не оторвешь глаз от пресловутых линий, вычерченных художником. Это так, к слову. Люди, в большинстве своем, видят в работе прежде всего личность человека. А я андроид. И многие ненавидят нас, впрочем, как и других художников. Коннор опаздывал, и я, уже не скрывая замешательства, прогуливался по главному залу. Совсем близко стояли Джун и Клэр — мои дорогие друзья. До сих пор не понимаю, что во мне мог найти такой замечательный критик, как Джун, который уже какой год считается лучшим представителем своей профессии. Он всегда приходит на мои показы в качестве доброго товарища, за что я безмерно ему благодарен. Джун, как и я, смугл, его голубые глаза всегда смешливо смотрят на мир вокруг. Порой я заглядываюсь на их миндалевидный разрез и пухлые, бархатные губы, которые, клянусь, когда-нибудь запечатлею в одной из своих работ. Он, как и любой творческий человек, имеет своеобразный вкус: всегда в выбеленных джинсах, которые плотно облегают его широкие, мужественные бедра и в своей любимой кожаной куртке, каких у него немереное количество. Одно время мы были любовниками, я часто подшучивал над ним по этому поводу. Свой цвет волос, похожий больше на ржавеющее железо, он приобрел после года работы в Африке на раскопках с Клэр — известным археологом и еще одной моей доброй приятельницей. О Клэр мне известно не так много, как о Джуне. Мы общаемся около полугода, и за это время она стала горячей поклонницей моих работ. Многие люди стали по-иному смотреть на мои пейзажи, воспринимать негативно или положительно часто излишне импрессионистский подход к ним после того, как в мое сознание ворвалась бешеная влюбленность в Коннора. Примерно тогда я и познакомился с этой сероглазой блондинкой, обладающей поразительной искренностью и часто чрезмерной прямолинейностью по отношению ко всему, что её окружает. Клэр, несомненно, очень красива по меркам современных людей: волосы цвета пшеницы, длинные и шелковистые, скрывающие густые брови правильной, изящной формы. Особенную красоту Клэр составляют ее серебряные глаза — какие-то животные, волчьи и переполненные одиночеством. Во всяком случае, Клэр всегда находится в состоянии скептично настроенной остроумной особы, за что я искреннее ее ценю. — О, Маркус, ты слишком сильно встревожен для такого события, — с привычной прямотой промурчала Клэр, прикасаясь своей тонкой нитью губ к моей щеке, — похоже, солнце, ты скрываешь от нас своего вдохновителя? Для меня до сих пор оставалось загадкой то, каким образом Клэр удавалось заглядывать людям в душу, ничего толком не спрашивая. Я улыбнулся, проводя по ее мягкой щеке губами, чуть задержавшись у уха, и совсем тихо прошептал: «Всё скоро будет, дорогая». И действительно, спустя пару секунд на винтовой лестнице из мрамора показался Коннор: в этот раз пришел не в привычной форме, а в черных джинсах, тесно облегающих его стройное тело, и белой рубашке, впервые не опоясанной галстуком. Однако сейчас его нагой торс под тонкой тканью скрывал плотный чёрный жилет, лишь подчеркивающий ладное телосложение брюнета. Он направлялся быстрым, но столь характерным для него ровным шагом. Я с удивлением отметил изменения в его волосах: удлиненные на одну фалангу пальца, они уже не были приведены в порядок гелем, а свободно завивались набок уходящей волной. Полагаю, Коннор очень готовился к этому вечеру, зная, что для меня значит эта выставка. — Здравствуй, Маркус. К сожалению, я немного опоздал, — он, как всегда, наградил меня своей неумелой, но по-своему прекрасной улыбкой. Из-под густых ресниц на меня смотрела пара провинившихся глаз. Коннору, казалось, неуютно в новой одежде. Он чуть изменился в лице, когда со взглядом сыщика обвел глазами всё происходящее вокруг, прежде чем мы крепко обнялись. Так мы простояли чуть дольше обычного, и я позволил себе насладиться его теплом и прикоснуться к тонким пальцам андроида, передавая ему всю радость, переполнявшую меня от его визита. Мои действия не остались не замеченными друзьями: они ухмыльнулись, по-смешному ехидно о чем-то перешептываясь. — О, Коннор, давно хотела познакомиться с тобой, — рядом уже возникла цокающая каблуками Клэр, увлекая товарища в объятья своего хрупкого тела. Она с лисьим прищуром посмотрела на меня, когда отпускала его, всем своим видом говоря: «Неплохо, неплохо». Второй товарищ с той же искренней приветливостью пожал ему руку, кратко сказав: «Джун». Андроиду куда больше понравилась краткость, присущая талантливому критику, от чего на его лице появилась лёгкая, незаметная улыбка. — А я думал, как знакомить тебя с друзьями — они уже всё сами решили, — с довольной ухмылкой произнёс я, кладя руку на плечо андроида, — где-то там, правда, гуляет Александр, он не очень общительный, когда на выставках. Коннор с интересом осматривал моих друзей: тут и гадать не надо, по делам ещё пришёл. — Александр? — уточнил он, будто предлагая о нём рассказать. — Да, тот самый, о ком ты думаешь. По правде говоря, он вообще редко с кем общается по своим выходным, — отметил я, вглядываясь в толпу. Мой товарищ умело скрывался. И я рассказал Коннору об одном из обитателей Иерихона, естественно — андроиде. Саша был солдатом, дезертировал из действующей на той момент армии. Повидал — много, убил — еще больше. Обычно он не выделялся в толпе, умел быть кратким и обходительным — черноволосый и зеленоглазый, с массивным, в каком-то смысле — идеальным телом, Александр был тем, на кого явно засматривались бы девушки на выставке. Однако его прекрасный образ портил огромный шрам поперёк лица и грозный, несколько нахальный взгляд. Всё это не помешало нам стать хорошими друзьями, и андроид при всей своей «воинственной» натуре не пропускал ни одной моей выставки. Более скажу — он был начальником охраны в галерее. По обычаю я и Коннор прогуливались по центральному залу — месту, где я показываю свои любимые труды. Я видел некоторое смятение в поведении брюнета — он был куда задумчивее, чем обычно. Иногда отвлекался, обращая свой взгляд на картины — стоял молча, вглядываясь в холст. Что-то отмечал про себя и с требованием смотрел на меня: — Это когда? — тихо спрашивал андроид, желая выведать у меня секрет работы. Только вот не подозревал, что тайн у меня от него нет. Кроме одной. — Десять дней, пять часов и двенадцать минут назад, — таким же заговорщическим тоном сообщал ему я, зная, что Коннор без ума от точности. Я же был без ума от Коннора и, пользуясь моментом, наклонялся к его уху чуть ближе, чем было бы надо, ощущая тепло, исходящее от его кожи. Он лишь ухмылялся и глядел на другой холст, доверяя мне свой разум и тело полностью, впрочем, это был бы не мой любимый, если бы реакция была иной. В итоге мы оказались у «Тихого берега». В тёплом закате полотна располагалась песчаная линия моря, оплавляемого лучами солнца. Остроту тонов подчеркивала нарочито броская техника исполнения — резкие, неаккуратные мазки, создающие картине особый характер. Коннор долго вглядывался в гладь воды, а потом тихим, низким голосом промолвил: «Она прекрасна». Сколько сил мне стоило, чтобы пережить эту муку и не увлечь его к себе в объятья и поцеловать. Снова — кипящий тириум разносил страсть по моему телу: передо мной моя лучшая работа и тот, лучшие черты кого я стремился оставить на полотне. Его слегка вьющиеся волосы и глаза, перемешавшие в себе горячее какао напополам с восхищением — всё это заставляло сходить меня с ума, и я не сдержался, сделав шаг навстречу и крепко обняв брюнета. Бесцеремонно зарывшись носом в его свободные пряди, я новыми и новыми глотками вдыхал чувства безумной любви и нарастающего возбуждения. О создатель, как же головокружительно ощущать его тело в такой близости и как же горько не иметь к нему большего доступа. — Спасибо, Коннор, — прошептал совсем тихо, почти что только губами. Если бы я сделал это громче, то он бы услышал, как я хриплю, пересиливая нахлынувшую волну ощущений. Но он всё понял, прижимаясь крепче в ответ. После общения с другом мое настроение заметно улучшилось. Сев на подоконник, выходящий окнами на приятную улочку города, я наконец-то решился заговорить сам: — Ну что, Коннор, ты ведь пришёл еще и за сведениями? — начал я беседу в привычной для нас прямоте. Я пододвинулся к нему как можно ближе, чтобы наши колени чуть соприкасались. Он поежился с некоторой тревогой, будто волновался о том, что сейчас скажет, хотя глаза его по-прежнему отражали спокойствие. — Да, Маркус, у нас тут назрело сложное дело. Сначала нашли труп в клубе, потом оказалось, что он накачан снотворным. Работал здесь, был механиком, — сухо пересказал андроид основную информацию, — я подозреваю, что в деле замешан Химик. Возможно, ты уже слышал о нём что-то. Да что я говорю — многие о нём знают. Друг пожал плечами, ожидая моей реакции. Конечно же, я знал о Химике. Много слухов ходило о том, что он андроид, поэтому полицейские пожаловали буквально два дня назад, расспрашивая о его личности. — Знаю, Коннор. Пообщался с полицейскими недавно, дальше покопал по своим каналам. Никто не знает, кто это может быть. Работает Химик так, что говорящих свидетелей не оставляет. Заключает договоры со своими клиентами, чаще берёт не деньги, а услуги. Поэтому у меня тоже было подозрение, что тут замешан андроид. Но, знаешь, что-то здесь очень много неувязок и тайн, чтобы точно утверждать, что преступник из наших. Он ухмыльнулся одним уголком рта, а затем внезапно задумался, отводя глаза в сторону. — Да, ты прав. — По поводу механика — нам нужно спросить у Александра. Он обо всём наслышан, может и скажет что, — я указал пальцем в сторону углового корпуса, предполагая, что начальник охраны там. Через пару минут мы были уже в нужном месте. По пути Коннор всё время смотрел на меня — ощущение было, что внутри него идёт внутренняя борьба — делиться со мной чем-то или промолчать. Я понимал, что любые мои слова поддержки не вынудят его сказать что-либо, пока не решит сам. Поэтому молча шёл рядом, изредка разглядывая его задумчивое лицо. Александр, как я и предполагал, стоял у одной из моих старых экспозиций. Всматривался в этюд, где был изображён поезд. Одно время мною овладела любовь к технике будущего — я рисовал различного вида транспорт — плавающий под водой, летающий по небу. Друг встретил нас с дружелюбной улыбкой, пожав руку Коннору. На фоне Саши андроид выглядел совсем хрупким парнем, чего уж говорить обо мне. — Здравствуй, Маркус. Я вижу, ты наконец-то решил познакомить меня с Коннором. Многое слышал о тебе, — добродушно промолвил он своим низким баритоном. Бывший военный немного расправил плечи, взглянув мне в глаза — явно расслабился. Мы прогуливались по самому безлюдному месту галереи, куда редко захаживали посетители. Саша держал руки за спиной, спокойно шагая рядом с нами. — Саша, у нас к тебе несколько вопросов, — начал было я, но быстро осёкся. Все же детектив тут не я. — Всё нормально, Маркус, — пожал плечами андроид. Он кивнул головой, разрешая продолжить беседу, и сосредоточенно уставился на Александра. Собственно, Коннор всегда сосредоточенно куда-то глядел, поэтому я лишь улыбнулся, подмечая, как хорошо знаю товарища. — У нас вопрос по поводу Эмиля Кана. Работал тут механиком. Коннор расследует дело по его убийству. То, что Эмиль погиб, ты, наверное, тоже знаешь, но тут не всё так просто — его нашли на другом конце города задушенным, — я пытался как можно точнее изложить информацию другу. Александр не переменился в лице. Всё тот же доброжелательный взгляд, всё тот же выпрямленный по струнке стан. Только немного нахмурился, задумываясь над ответом. — Знаешь, у меня может быть много догадок по этому поводу. Как-то слышал от этого пьяницы, что в «Эдеме» ну слишком много охраны и мало проституток, дающих издеваться над собой. Вот он и повадился ходить в другое место. То, почему его волновала охрана — другой вопрос. Я знаю, что бил он всех — начиная от женщин до персонала, равного по статусу. — Почему вы вообще держали его здесь? — добавил новый вопрос Коннор, сложив одну руку на груди, другою поддерживая подбородок. Саша довольно ухмыльнулся. — В границах галереи никто и капли алкоголя в рот не берёт, а уж драки — это вообще фантастика. Что ни говори — механик он от бога. А еще зарплата тут действительно высокая, все знают — один проступок равен увольнению. О жизни Кана за границей галереи знаю с его собственных вполне трезвых рассказов. И я слежу за своими работниками вне галереи. Своими собственными способами. Сами понимаете — работы тут стоят сотни тысяч, миллионы. Он указал на одну из моих картин. Я едва заметно улыбнулся — как же это приятно. Коннор уточнил еще пару деталей, а затем, попрощавшись, мы зашагали обратно в центр зала. В задумчивости он отметил, что собирается ехать к одному из работников клуба с Хэнком. По пути я рассказывал ему о своих друзьях. Единственное, на что ответа не последовало, — это где они были в день преступления. Я отошел в сторону, мирно наблюдая за происходящим вокруг. Андроид решил пообщаться с Клэр, которая очень воодушевленно отнеслась к допросу. Тихие, мерные беседы нарушил непривычно грубый голос человека, стоящего чуть поодаль от нас: — Кто вообще может ценить это? Приходить сюда и смотреть на работы живых принтеров — удел таких же тупых людей, — юноша, стоящий у одной из работ, с вызовом обращался к холсту. Зачесанные набок светлые волосы, костюм — всем своим видом он кричал о своей принадлежности к элите. Джун стоял поодаль и откровенно забавлялся над каждый последующим комментарием молодого человека. Со всяким новым словом его улыбка становилась всё злобней и злобней. Честно говоря, обожаю его взгляд в такие моменты — глаза чёрта, готового совершить свой демонический ритуал. Клэр находилась рядом с андроидом и до меня долетали их обрывки беседы: — Думаю, такие, как он, не должны жить рядом с нами. Это не люди — это биомусор. Как думаешь, подобных нужно истреблять? — ухмыльнулась она, подавшись вперед к лицу RK-800. Он безучастно покачал головой, но видно было, что слова заставили его задуматься о чём-то своём, — Коннор, уверяю тебя, земле не станет грустно без него. И широко улыбнулась обходительной девичей улыбкой. Такой вид шуток Клэр любила очень. И чаще мне казалось, что она не шутила. В каждой шутке лишь доля шутки. — О, дорогая, я ощущаю себя в обществе злых гениев, — подходя, улыбнулся я, чмокнув блондинку в ее румяную щеку, — ты посмотри на мордаху Джуна. Он же сейчас его ручкой зарежет и накроет листочком от блокнота. Мы все дружно засмеялись, встречая эхо стен галереи. Когда наконец все дела детектива были закончены, я решил сопроводить его до выхода. Галерея уже начинала пустеть — оставалось полчаса до закрытия. В небрежно алых лучах солнца Коннор выглядел особенно живым и задумчивым. Прямо как тогда. Мы нарушали тишину коридоров, уложенных голубой плиткой, собственными мерными шагами. Я старался понять — что в голове у моего любимого, чтобы хоть на время отвлечься от собственного хаоса. — Знаешь, Маркус. Я всё вспоминаю, как спокойно ты отреагировал на критику того человека, — он с некоторым стеснением заглянул мне в глаза. В груди стало заметно тяжелее. Я силился, чтобы не податься ему навстречу и не начать разглядывать столь редкие эмоций на лице, освещаемом лучами уходящего солнца. — Я и так знаю ценность моего творчества. В конце концов, оно нравится моим близким и любимым — это главное, — щурясь от теплоты приходящего света, тихо промолвил я. Мне нравилось щуриться. Нравилось быть живым. — Любимым? — взор Коннора стал пытливым, вот-вот — и рядом со мной не красавец в белой рубашке, а дотошный детектив. Он поправил аккуратный ворот, и лучше бы я этого не видел. Расстегнутые пуговицы воротника еще сильнее подчеркивали красоту его тела. Всё та же идеально ровная спина, всё те же строгие глаза, вмешавшие в себя горячий напиток. Он чуть приостановился у огромного окна. — Коннор, мир состоит не из слов. Они мало чего значат. Смотри глубже, — я сделал шаг по направлению к нему, ещё сильнее меняя нашу траекторию. Он остановился, опираясь локтем на угол синей стены, находящейся на границе с низким подоконником. Холодные блики мрамора контрастировали с теплом уходящего светила. Вот он — мой дорогой друг, любимый человек. Находящийся в вечной борьбе душевного тепла и строгой сущности заложенного человеком-создателем характера. Вечно живой. Вечно противоречивый. Такой непонятливый и такой проницательный. Меня переполняет нежность. Чувства, которым хочется отдаться полностью; вот так бы часами смотреть в его глаза, теряться в них. Дышать им, вдыхать. Создатель! Я, сам того не понимая, подаюсь вперед, подталкивая его к тому, чтобы сесть на подоконник. Опираясь на колено, наклоняюсь ближе и касаюсь изящных губ совсем мимолетно, закрывая глаза. Океан накрывает меня, а мир и так уже гаснет в безумии происходящего. Но мне кажется, что я умру, если не сделаю этого. И касаюсь ладонью его щеки, даря спектр нахлынувших чувств, скрытых под псевдокожей. А затем открываю глаза, выныривая из мимолетного рая. Там слишком страшно и волнительно. — Коннор, — ищу изменения в его глазах. Ответы на вопросы. Но они закрыты: андроид погряз в темноте собственного внутреннего мира. Я сажусь рядом на подоконник, что на мгновение нарушает сложившуюся между нами тишину. И слежу за ним в волнительном ожидании. И он наконец обращает на меня свой взор. Затуманенный, задумчивый, вопрошающий. — Коннор, — хочу сказать, что люблю. Но боюсь этого больше всего на свете, — ты прекрасен. Совсем как та картина. — Я только что чуть не утонул, не потерял себя, — шепот, приносящий немереное удовольствие. Мы улыбаемся уходящему дню и еще долго сидим на подоконнике, откинув головы на нагретое солнечными бликами стекло. Соприкасаясь плечами. Засыпая в весеннем, ласковом вечере. Ведь слова мало чего значат.