Я прикоснусь и не забуду тебя

— Это что ты тут делаешь?— Хэнк говорит сонно, впрочем, звучит удивленно. Великолепная и полезная способность андроидов — засыпать в любом месте и положении. Хэнк завидовал Коннору каждый раз, когда обнаруживал его в разных частях дома: побаливающая спина, повидавшая немало травм, требовала комфорта, хоть Андерсон и мог похвастаться регулярным сном в барах. — То, чем ты занимаешься каждое утро и вечер,— махнув синеватой бутылью, вызывающе отвечает андроид,— запиваю наступающий день. Вчера он всю ночь сидел над записями в книге. Слова Айрин натолкнули Коннора на мысль, что стоит фиксировать особо важные события. Страницы в книжке выходили на редкость разные. Одна, что нравилась Коннору особенно, состояла из ряда пунктов любимых вещей. Он писал это ровно в столбик: «Окна в мастерской Маркуса», «болтовня Хэнка», «рисование Маркуса», «ждать, когда Хэнк проснётся». Где-то с пятой страницы была записана хронология важных событий. Но включившись почти утром и обнаружив недавнюю запись в дневнике, Коннор оказался в ступоре: он сидел в раздумьях с трёх до пяти, смотря на шесть простых слов. «Хэнк сказал, что я любимый человек». По датам это было вчера, по памяти — никогда. Айрин была права. Это не шутки, это самый что ни на есть регресс его личности, состоящей во многом из воспоминаний и их осмысления. Даже ему, прагматику и зануде, стало мерзко от терминов, обозначающих его состояние. Он поднёс ладони к глазам, приглушая свет в голове, даже попытался дышать. Как всегда, не помогло. Таких страниц с непонятными, но важными сообщениями был точно уже не один десяток. Мелкий почерк сообщал факты с самого начала их общения с Хэнком. Целые листки уходили под мысли о Маркусе. Андроид соображал: а что будет тогда, когда он, взглянув на записи, не поверит им, сочтя выдумкой? И тогда рукой овладел легкий тремор, но он дописал: «Это не вымысел, Хэнк так сказал». Или нет? На андроиде, одетом в спортивки на нагое тело, красовались очки Гуччи. Чёрная круглая оправа, отсвечивающая красным, придавала излишней грубости и строгости прекрасному лицу, делая его также совершенно ненастоящим. Хэнк не смог скрыть улыбки, робот был вызывающе сексуален. На нем было всего лишь две вещи — штаны и очки, он был лучше и привлекательней, чем кто-либо другой в его жизни. Всё прямо-таки по старым традициям секретарш Америки: не больше двух вещей на притягательном теле. Хотя, что говорить, такого, конечно, от андроида «я-такой-весь-сдержанный» он явно не ожидал. — А где ты их нашёл-то?— у глаз появились морщины от прищура, лейтенант опирается на дверной косяк,— я ж их потерял вроде б. — Ты три раза засыпал в них в ванной, я уже подумал, что это у тебя привычный ритуал. Ты их только там надеваешь, когда до смерти пьян, и каждый раз бросаешь, под ванную, когда я тащу тебя в кровать,— Коннор отхлебнул ещё синей жидкости и положил руку на лоб, мотая головой. Хэнк внимательно рассматривал руки, на которых проступили вены — их не было никогда, он мог поклясться, по крайней мере — таких явных. Видимо, организм RK принимает новую синюю влагу, перекачивая её по телу с особой скоростью. Эти руки такие красивые, что их хочется трогать. Андерсон закрыл глаза, а затем решился на ответ. — Конечно, как не носить подарок Гэвина на день рождения, он дал мне их и сказал надевать, когда ослепну. И ведь раскошелился — так хвастался, что купил на распродаже специально на этот случай. Коннор поднял голову. — Помню. — Ну вот и всё, чего тогда тоску нагоняешь, Коннор? Андроид замер, сжав руки в кулаки, он явно глядел на тетрадь рядом. А потом резко оглянулся на напарника. — Потому что ни черта это неправда, Хэнк! Я даже голоса твоего не помню, твоих слов не помню. Всех; важных. А сегодня пошёл регресс на другой блок, и я даже не знаю — какой. — Ну началось, и что теперь делать? Ужираться? — Да кто бы говорил!— оборвал его Коннор практически сразу своим неестественно громким и ровным голосом. На последней ноте он все же пронзительно задрожал. Хэнк смотрел, как андроид смахивает с лица очки, и те падают на холодный кафель, с треском разбившись от приложенной силы; а затем робот сам спускается на пол, ступая прямо в стекло. Но этого было мало — он встал впервые за пять часов, а ещё был мертвецки пьян, по крайней мере — точно в это верил, и со всего маху свалился на пол, откинув в сторону ногу в практически нереальной позе, другую подогнул в колене; выглядел точно сломанная марионетка. Хэнк находился на том же месте, он остолбенел в прошлой позе. С утра на него навалился какой-то пиздец, не будь он уже седым — поседел был ещё раз. Это было явно не то, чего он ожидал, зайдя в кухню на утро. Почему хотя бы раз это не чёртова бутылка холодного пива, которой в принципе достаточно для обычной жизни? С нежных белых стоп без единой потертости полился тириум, благо обошлось только ими — стёкла очков, пускай качественные и острые, не справились с синими adidas original, что по обыкновению таскал андроид дома. — Ёбаный Коннор... Но тот не слышал его; он подтянул к себе ноги, усевшись калачиком теперь уже под столом. От недавно выпитого тириума в горле было мерзко и сухо, андроид будто поперхнулся воздухом, разразившись больным кашлем. Откашлявшись, он заговорил. — Я не чувствую боли, я не помню слов, что говорил мне ты, я просто чёртова машина, что пьянеет от собственного горючего. Из-за ног Хэнка показался сонный Сумо, безмолвно севший рядом с хозяином. Собачья морда уставилась на Коннора, а затем и на Андерсона, будто спрашивая о происходящем. — Хватит уже голосить, ты и так уже поставил всех на ноги. Но Коннор не слушал голос Хэнка. Ему было противно от всего: от себя, потерявшего трезвый рассудок, от голоса, который был неприятно незнаком, от пустоты в голове, которую обнажила пьянящая кровь. — Да что с тобой? Вот же херов день, Коннор, очнись, ты пугаешь меня, — Хэнк сделал шаг к роботу. Тот не реагировал, спрятав голову в колени. Прикосновение к плечу сработало, как спусковой крючок. — Не подходи ко мне,— повышение голоса андроида даже на тон было шоком не только для Хэнка, но и для самого Коннора, — он уклонился от руки как от огня, оперевшись на ладонь и отъехав. Мелкие стекла впились в руку, Коннор по-прежнему никак не реагировал, продолжая смотреть теперь уже в пустоту. — Блять, что мне с тобой делать, где мне взять номер от железячной неотложки?— Хэнк вскинул голову вверх, чувствуя подходящий страх. Робот придвинулся в сторону, задев ножку стола. Следующее происходило медленно, тягуче, но Хэнк не мог ничего сделать, да и не хотел. Тихий стук падающей на бок бутылки: остатки содержимого текут по шёлку шоколадных волос, контрастируя с ними совершенно дико и невообразимо реалистично. Тириум сбегает по коже лица вниз, огибая скулу, тонкую носогубную складку, расчерчивая шею и закрадываясь на костлявую ключицу. Ресницы распыляют его повсюду, глаза пьяняще пустые. Коннор — сломанная кукла, Коннор умирает душой. «Коннор сходит с ума». — Я не чувствую боли. Я не человек! — это уже крик, отчаянный и полный злобы, хотя произнесено совершенно негромко. В прихожей с жутким стуком отворяется дверь, и в проходе появляется тело Маркуса. Заслышав последнюю фразу, он меняется в лице, и уже совсем бежит. Кажется, летящая мантия порхает перед лицом Хэнка; увидев Коннора на грязном кафеле пола, Маркус бросает её в сторону, и, скользя, преодолевает три метра, оставшиеся до друга. Хэнк даже не успевает сообразить, что происходит, он даже забывает что-то произнести, когда Маркус оказывается рядом с Коннором, сжимая его в объятьях. Все это кажется каким-то сломанным сном, они оба, измазанные в тириумной жидкости, сидят, замерев на полу. Хэнк пораженно вздыхает, видя развеивающее лжескин сияние. Маркус хватает андроида за запястье грубо и нервно, но всё же добивается своего. Тело брюнета заметно расслабляется, и рука Маркуса, легко спускаясь по кисти к тонким пальцам, обвивает их своими. Грудь Коннора резко вздымается, а затем он совсем расслабляется, оголяя свой скин рук. Хэнк завороженно смотрит на происходящее. Это выглядит настолько интимно и прекрасно, что он перестаёт дышать, чувствуя жар в пояснице. — Тише, тише, Коннор, тише, мой милый, — Маркус жмёт Коннора ближе, — всё хорошо. Коннор будто не слышит, растворяясь в собственном сознании. В кухне наконец воцаряется тишина. Где-то за окном щебечут птицы. Хэнку кажется, что андроиды плачут, он в этом уверен: дороги влаги едва видны, но блестят в утреннем свету отчетливо и ясно. Он отлипает от косяка и выходит во двор. Справа будто по магии оказывается бутылка виски. И ещё три пива. И ещё, мать их, два бренди. Хэнк даже не хочет думать, откуда, хотя знает ответ. Дрожащими руками открывает виски и пьёт залпом половину. Голова окончательно отказывается соображать. Он не может перестать думать об этом. Коннор кричит от страха, а он молчит, будучи не в силах помочь. Обдумывая произошедшее, он долго сидит на лестнице, скрестив руки на коленях, осушая всего одну бутылку. Больше не может позволить себе ни в какую — если не он и Коннор, то кто их спасёт? Их. *** Наконец лейтенант, встаёт и уходит, натыкаясь в зале на Маркуса. Он хмур как серое небо, брови сложены острее, чем обычно, глаза как тогда, на восстании. Хэнк молчит, думая, что сказать. — У вас, андроидов, всё сложнее, чем кажется. Маркус смотрит на него: не сразу скажешь, что он андроид, что сломанная программа внутри. Но сейчас у Хэнка язык не повернётся произнести хоть что-то об этом. Уровень имитации жизни зашкаливает: лейтенант может увидеть в разноцветных глазах блеклую игру светов комнаты, а на шее — косые царапины. Маркус редко нервничает, но когда это происходит — достаётся беззащитной псевдокоже. Но черт, он совсем другой, совсем не Коннор. Коннор редко проявляет что-то большее, чем смена угла хмурых бровей. Но Хэнк с замиранием сердца осознает, что два андроида одинаково опускают поникший взгляд и движут плечами, он быстро догадывается, почему Коннор иногда пытается дышать. — Он в твоей спальне, и всё уже хорошо, Андерсон,— он проводит глазами по старому шкафу,— Я одного не понимаю, почему он мне не сказал о том, что произошло? Хэнк тяжело вздыхает, повернув голову к окну. Чертовски похожи эти два олуха. — Уж чего, чего, но в ваши дела я лезть не собираюсь. Между вами что-то есть, и вы должны сами разобраться —что. Я тебе одно скажу: Коннор — мой, и мне без разницы человек или андроид. — Я и не спорю,— Маркус ухмыляется, но Андерсон слишком стар, чтобы не распознать горечь в изгибе приятных мужских губ,— но ничего не могу поделать. И не собираюсь. Гость покидает дом, а на душе у Хэнка остаётся эта пронизывающая горечь, скрытая линией его губ. Андерсону немного не по себе у входа в собственную спальню, он смеётся в лицо этому факту, а потом снова испытывает волнение. Ему не безразлично то, что произошло сегодня. Черт, он не узнает себя. То, что происходит, полностью перечеркивает стандартную концепцию отношений — любить, заботиться, и спать друг с другом. Он пару месяцев назад не мог и подумать ни о том, ни о другом. Да, это действительно другое. Возможно — билет в одну сторону. Но то, что биться они будут до последнего — ясно точно. Он делает шаг в комнату, не зная, как действовать, но видя широко раскрытую пару любимых глаз, устремлённым прямо в душу, без раздумий прыгает на старый матрас. Сидящий у спинки Коннор стремится ему навстречу, кидаясь в объятия, будто делает это в последний раз. Они лежат так целую минуту, молча и крепко прижимаясь друг к другу. Коннор чуть отстраняется, сползая вниз на двадцать сантиметров. Он слышит сердцебиение Андерсона, и становится легче начать говорить. — Прости меня, Хэнк, я должен был сделать переливание или пить это понемногу всю ночь. Но утром стало страшно,— он говорил спокойно, будто не было всего этого полчаса назад,— я начал путаться в себе, ничего не понимать, подумал, что скоро ничего не вспомню. Айрин не звонила. Хэнк слушал мерный, выдержанный говор, проводя ладонью по любимой голове. Ему не надо было видеть лица андроида, чтобы понять его чувства — он был собран, спокоен, хоть и глубоко в душе безумно расстроен. — Все в порядке. Коннор, мы раскроем это дело. — Конечно,— шепчет в ответ RK. И похоже окончательно приходит в себя. Создатель, лишь бы это было так.