Умершие слова, неумершее значение

Он сидит перед ней и не издает ни звука, ни достаточно громкой мысли, но молчание временами ценнее тысяч слов. Альмалексия вглядывается в лицо, истощенное и изможденное, смотрит в его глаза… Наверное, стоило бы раскаиваться или молить о пощаде, наверное, стоило отвернуться и промолчать, но именно к этому вела выбранная ей дорога — так к чему останавливаться на последнем из рубежей? Альмалексия молчит, и в ее молчании равно смешались и смирение, и вызов. Полупринц, оторванный от дома, смотрит на рожденную-среди-змей не-видя и ухмыляется. Альмалексия знает, что время почти пришло. — Ты не была рождена богом, но выбрала этот путь по своей воле. Ты соткала себя из яда и грохота грома и убила Хортатора. — Так сказано. — И так есть. Векх написал на изнанке мира ваше начало и ваш конец. Оно перемолото, переоценено и произнесено мотыльками вслух. — Ты не сказал ничего из неизвестного мне. Мы знали, что так и будет. — Ты знаешь, что это когда-то будет. Но не знаешь, что оно уже есть. — Угрозы посланца Пятна-на-небе не стоят моего времени. Исчезни. — Он ходит среди нас. Всегда ходит. Ты это знаешь. Векх это знает. Сехт нет, потому что уже заперт в себе и погружен в сон... но узнает в фазе быстрого сна и будет говорить. Слушай, что он скажет, потому что потом ты сама заснешь. Закат-и-Закат устроит это. — Ты безумен. Исчезни. Исчезни обратно под юбку Луны-и-Луны. — Нет. Нет. Нет. Не тебе разорвать мою связь с этим местом, сколько бы рук ни было, тебе до нее не добраться. Я следую за Ним, а Он ходит среди вас. Когда Он поднимется и позовет наверх — я последую, но не раньше. Это моя программа. Мой код защищен от любых вмешательств. Ты знаешь об этом его дефекте, все это знают. — В этом всем я не вижу ни одного из известных смыслов. — Его и нет. Пока что нет. — Тогда продолжай, я даже сделаю вид, что мне интересно. Видишь, на мне лицо восторженного удивления и внимания. А, нет, не видишь. Ну, тогда вспомни мое выражение, когда я слушала Неревара. Ты его часто видел, если смотрел на лицо. — Ниже твоего лица будет смотреть или больной дурновкусием, или конченый глупец с мозгами не где надо. Или Неревар. — Зачем. Ты. Здесь. — Задел за живое, да, смертный не-смертный не-дух? Твой народ смотрит южнее твоего лица и не принимает тебя всерьез. Они думают, что знают тебя, но они знают лишь кожу, которую ты сбрасываешь без сожалений, Змея-из-огня-и-грома. — Зачем. — Затем. — Что бы ты ни сказал, лживым мстительным духам старого мира лучше оставаться замещенными. — Я этого никогда не отрицал. — Что? — Что? То, что я создан Луной-и-Луной, не означает мое слепое поклонение. Мой код несовершенен. Я уже говорил это. Все думают, что я служу Хортатору и Ей, но я присягал Неревару. Есть разница. — Мне плевать. — Сегодня я значусь в коде дурным вестником — и я действительно дурной вестник. Скоро проснется ложный Хортатор — и за ним пойдут. Не проспите его появление, гоняясь за отголосками Неревара. Единожды разбитое не соберешь — и это я не столько о нем, сколько о вере Ресдайна в АльмСиВи. Это начинало утомлять — и тревожить тоже. Летучие крысы Азуры редко выползают из своих нор по собственному желанию. В слепых глазах Альмалексия видит отблеск вечно-лживых болотных огней — но не Змее бояться родных болот. Они оба знают итог этой встречи… — Что ты предлагаешь, Клякса-на-Светлом-Лике? — Я предлагаю сделку. …Итог этой встречи — тройное согласие.