Умершие слова, неумершее значение

Пророк Велот учил своих детей различать страсть и любовь — и отличать их от ревности. “Мы свободны в своих чувствах и по своей природе — и должны уважать свободу других, ибо даже любовные клятвы не делают нас рабами.” Так сказал хортатор Велот — и так Аландро учили. Он знает множество правильных слов, сказанных ему матерью и остальными мудрыми женщинами клана, но этого недостаточно. Он чувствует тьму, бурлящую в его крови, чувствует желчь, поднимающуюся горлом, — тени Обливиона пляшут вокруг него, скалят зубы, готовые отрывать от него кусок за куском… "Сломай это," — шепчет ему чернильная тьма, — "Разорви на части, потому что оно принадлежит лишь тебе." Аландро в ответ шипит — и бьет кулаком в собственную тень на стене. Она разбивается, вонзается осколками в пальцы, но ему плевать. Раны на нем заживают быстро, так пусть лучше течет его кровь, чем чужая. Гхартоки на руке тревожно вспыхивают алым, но почти сразу же успокаиваются. Аландро выдыхает сквозь зубы — и вспоминает, что все это верный ход вещей. Он заслуживает боль, потому что пытается взять то, что ему не принадлежит. Ему не принадлежит ничего, кроме имени, меча и Призрачной кольчуги. Тени лгут ему, до сих пор лгут, ложью пытаясь смутить разум и захватить контроль. Аландро знает это, но держаться ему тяжело раз от раза. Ему ничто не принадлежит в этом мире — и никто не принадлежит ему. Кимеры рождены свободными и остаются свободными даже в цепях, потому что это завет Велота. Даэдра не учили его этому — они не-свободны, они скованы клятвами и последовательностями единиц и нулей неоткрытого вида — Велот придумал это сам и вписал в Свитки. Жаль, что свобода в чувствах неизбежно рождает боль. Аландро никто не принадлежит — и он научился отпускать. Он день за днем, год за годом отпускал и отпускает Неревара — потому что Неревар рожден хортатором, он выточен из костей и божественность плещется в его жилах. Он не может никому принадлежать — и он не чувствует к Аландро того же, что чувствует сам Аландро. Аландро хранит покой Неревара, сторожит его шатер во время походов — даже когда Неревар не один. Каждый чужой стон страсти раскалывает Аландро, каждое признание в любви, обращенное не к нему, растирает его в порошок… Но это привычная боль. Эта боль втравилась в его кровь, врезалась в кости за все прошедшие десятилетия — и поблекла со временем вместе с чувствами. Раньше она была сильнее и непривычнее, и отчего-то обострялась каждый раз, когда с Нереваром был Вивек. Сейчас он знает, почему. Больше Аландро себя не обманывает. Они редко сейчас проводят с Вивеком ночи — война закончилась и долг перед Землей и Законом не позволяет всегда быть рядом, — но даже если Вивек читает стихи где-нибудь в дешаанских топях, пока Аландро медленно сходит с ума среди высоких стен Когоруна, мыслями они близко. По крайней мере, Аландро на это надеется. Иначе зачем Вивек раз за разом приходит к нему и остается до утра? "Ты замена," — скалятся тени, пляшущие в пламени слабой свечи, — "Таких как ты у него десятки, и еще тысячи хотят занять твое место. Ты просто удобнее прочих — и не вонзишь нож в спину." Аландро шипит — и, может быть, громче, чем стоило. Он почти забыл, что сейчас не один. Вивек приподнимается на локтях и подслеповато щурится после сна. Аландро оборачивается — и закрывает собой кровавый потек на стене, прячет за спину разбитую руку. Пусть она уже зажила, объяснить тонкость кожи и кровь на пальцах он не сможет. Вивеку не стоит знать, что шепчет Аландро чернильная тьма, разлитая в трещинах его сердца. — Не спится? — Вивек делает вид, что ничего не замечает, а может и правда не замечает со сна. Он склоняет голову набок, и его отросшие волосы красиво вьются по его плечу… Аландро старается не думать о том, сколько глаз видели его таким, сколько рук касались его острого плеча, сколько губ ласкали нежную кожу. Если бы он знал, кто это был — выследил бы каждого, выколол бы глаза и отрезал пальцы… Аландро прикусывает язык до крови, и навязчивая мысль отступает. Он знает, что это временно. Аландро влюблен в Вивека — но Вивек влюблен в саму любовь. Он красив и умеет нравиться — и он любит нравиться, быть в самом центре внимания. Ему нравится восхищение — и пусть сейчас мало кто по-настоящему оказывается в его постели, многие хотят этого. Аландро слышит, чувствует тени таких намерений — и ему хочется снять кожу с каждого и щедро посыпать открытое мясо солью. Вивек просыпается окончательно: смотрит пристально в темноту и вроде бы что-то видит, хотя от единственной слабой свечи не так уж и много света. Он смотрит не очень долго — и явно что-то замечает. Впрочем, он всегда был внимательным — иначе не выжил бы ни на войне, ни в отряде тогда-еще-капитана Неревара, ни в морнхолдских трущобах и лабораториях двемеров. Он поднимается — и Аландро неосознанно отступает на шаг. Вивек должен быть свободным — он не может никому принадлежать. Он не клялся Аландро в верности — они вообще не давали друг другу никаких клятв, кроме клятвы побратимов. Шрам от той клятвы один из немногих, оставшихся на коже Аландро, но Вивек оставил на нем и иные следы — и куда глубже. Они тянут, болят всякий раз, когда Аландро вспоминает, что никогда не станет для Вивека кем-то большим, чем уже есть. В его золотых глазах плещется понимание — и что-то еще, что Аландро не может считать. Вивек не говорит ничего — просто касается спрятанной за спину руки. Это левая рука, она исчерчена гхартоками, и Вивек почти никогда ее не касается, разве что случайно… Сейчас коснулся — и Аландро еще острее понимает, что не заслуживает ни Вивека, ни его любви. Он хватает Аландро за предплечье и тянет на себя, опускается обратно на кровать. “Скольких он так брал за руки и тянул в постель, как думаешь?” Тени скалятся, жалят, выискивают слабое место, и Аландро снова прикусывает язык до крови. “Никого,” — отвечает он мысленно, — “Он даже рук Неревара не касается, потому что на них гхартоки.” Тени шипят и замолкает. Аландро знает, что это временно, но даже такой передышки ему хватит. Он садится на постель и касается чужого колена, а затем ведет рукой выше. Под его пальцами слегка бугрится кожа — и он знает, что под яркими узорами хны прячется старый шрам. Он сам оставил эту рану — именно там десятилетия назад у Вивека стояло клеймо. Сводить его было сложно — шрамы все равно остались, хотя Аландро старался стереть его полностью, не оставить никаких следов… Рука Вивека обжигает почти до кости, а взгляд выворачивает душу. — Мы не клялись друг другу в верности, но мы обменялись кровью и сотни раз спасали друг другу жизнь. Ты помог мне отпустить и сжечь прошлое вместе с меченой кожей. Ты знаешь того меня, какого не знает никто, Ал. Гхартоки вновь вспыхивают алым. Аландро видит, как бледнеет Вивек, чувствует чужую дрожь и то, как сильно сжимаются пальцы… Он разжимает их по одному, а затем стискивает правой рукой плотно-плотно, будто бы это может вытянуть из них падомаический холод — Вивек всегда слишком остро реагировал на гхартоки. Он пытается согреть чужие пальцы дыханием, хотя от этого особого толка нет. — Я знаю, Векк. Аландро хочет добавить: “Тьма душит меня всякий раз, когда я вижу обращенные на тебя взгляды, когда чувствую тени их намерений,” — но не говорит больше ничего. Вивеку не стоит этого знать, хотя он наверняка и без того догадывается. — Для тебя в моем сердце всегда есть и будет место. Вивек обжигает взглядом, и тьма продолжает бурлить в крови Аландро, но у этой тьмы иной вкус и иное значение. Ему все еще больно, но это другая боль. Вивек нашаривает под подушками кинжал — тот самый — и касается его губами, смотря Аландро в глаза. Тот тянется к нему, целует кинжал с другой стороны. Неосторожно режет губу — не глубоко, но кровь все равно стекает по кромке лезвия, пачкает губу Вивека. В золотых глазах Вивека клубится тьма — родная сестра той, что вьется вокруг Аландро. “Я бываю со многими, Ал,” — не говорит, кричит этот взгляд, — “Но лишь к тебе я возвращаюсь и раз за разом оставляю сердце.” Аландро мягко отводит клинок в сторону — и целует Вивека по-настоящему. И это их очередная не-клятва.