Умершие слова, неумершее значение

Аландро перебирает кости, перебирает память — сколы и трещины кости царапают его кожу, сколы и трещины воспоминаний царапают его сердце. Ни кости, ни память его не щадят. Они горчат на языке кодой и золотым канетом, жгут и царапают изнутри веки. Аландро перебирает кости, но не находит в раскладе ни победы, ни поражения. Аландро перебирает сам себя, но не находит будущего. Можно любить веками, ненавидеть можно еще дольше, но никакие чувства не вечны. Невозможно оставаться неизменным бесконечно: реки меняют русло, солнце меняет местами горизонты смерти и рождения, великие предки меняются с каждым витком дракона — или исчезают, уступают место тем, кто приспособлен лучше… Изменчивость — единственная гарантия того, что ты еще жив. Остановись, замедлись, зациклись в себе — и зубы-мечи сомкнутся на твоем горле. Или на горле того, кто рядом. Аландро перебирает кости, перебирает воспоминания — но не может найти ни одного ответа. Он не знает, где и когда была точка невозврата. В памяти нет ответов — Аландро Сул был слеп даже зрячим. Он видел все: и чуть виноватые улыбки, и недомолвки, и взгляды, полные… разного — все, на что не обращал внимания, что обходил шестнадцатой дорогой, на что смотрел сквозь пальцы. Он видел все — и сейчас, вспоминая, не может избавиться от сожалений. Своим доверием он ослепил себя, своим молчанием — обрек хортатора на смерть. На его руках не меньше крови Неревара, чем на руках трибунов — и смыть эту кровь, это предательство он не может. Он не сказал и не сделал слишком многое, и слишком многое сделал невовремя — и с этим уже ничего поделать нельзя. Аландро сжимает в руке мелкие кости — они трескаются, крошатся в пыль, вонзаются в ладонь поверх старого шрама... Память вонзает в него свои зубы, скребет изнутри веки. Он будто бы наяву видит раскаленный добела кинжал, и вполовину не жгущий так, как жгла чужая ладонь, прижимающая рану к ране. И глаза — золотые, вырывающие наживо сердце, и темно-красные от смешавшейся крови губы непривычно-мягко целующие сплетенные пальцы… Аландро хочется вырвать себе глаза, пробить пальцами тонкую кость глазниц, выцарапать мозг, чтобы не думать, чтобы не вспоминать, чтобы по щекам текли кровь и глаза, а не слезы. Хотел ли Вивек рассказать ему о предательстве? Хотел ли разделить с ним убийство и проклятую кровь бога? Пытался ли найти путь, в котором никому не придется умирать? Был ли он, этот путь? И если он был, стоило ли по нему идти? Что вообще случилось под Красной Горой? Аландро ищет ответы в воспоминаниях и костях, но не находит. Во всем этом нет уже смысла — смысл сгорел вместе с изувеченным телом, развеялся по ветру высохшей в пыль кодой… Но ему хочется — ему нужно — знать. Аландро должен был умереть вместе — вместо — с хортатором, это его должны были расчленить, разорвать на части, вымазать его кровью Красную Башню… У него нет божественности, но есть не-смертность — это могла быть неплохая замена — по крайней мере, ту тварь, что намертво связана с душой Консула Дагот, он бы заменил куда лучше. Неревара он бы не заменил, но может быть, дал бы отсрочку, утолил бы на время чужую алчность и жажду силы... Даже так Дагот оказался на шаг впереди: он делил с Нереваром постель и сердце, а теперь разделил и смерть. Тут нечему завидовать, но Аландро все равно раздирают глупые, неуместные, запоздавшие на века чувства. По крайней мере, Консул Дагот смог умереть — Аландро не смог и этого. Он может только вспоминать и бросать кости, только разливать яд слов и разжигать пламя ненависти… Но и в этом он уже не видит ни цели, ни смысла. Он устал за прошедшие три сотни лет. Аландро поднимает к лицу залечившуюся уже руку, размазывает по нему кровь. Он слеп и привык к самообману — от еще одного не будет ни вреда, ни пользы. Это кровь жжет ему щеки и печет губы солью, это кровь горчит на его языке — это не слезы и дурная память. Он убеждает себя в этом, как убеждал себя, что в случившемся под Красной Горой виноваты одни альмсиви... И точно так же знает, не забывает ни на мгновение, что это — ложь. Гхартоки наверняка снова пылают алым, кости на столе наверняка сложились в очередной дурной расклад — если вообще сложились, а не рассыпались в прах, оскверненные даэдрической кровью. Аландро слеп и привык себя обманывать — но лишившись зрения, он прозрел. Смертные не создают из собственной воли и крови даэдрические артефакты, на них не зарастают смертельные раны без магии и лечения. Смертные не слышат бой барабана рока и стук мертвых костей — так изредка могут только те, которым суждено возвыситься над смертностью или сгореть, пытаясь. Смертные не способны убить Дракона Севера и не способны выжить после его Крика… Даэдра — сильные, созданные из крови и воли Падомай или кого-то из шестнадцати пустот — могут и не такое. Но обмануть время, вырвать из его зубов добычу, переписать Свитки им не дано. Они не могут создавать жизнь — и не свободны от ограничений мира. Смертные превосходят их в этом — и Аландро почти смешно от такой иронии. Если бы он был смертным, он мог бы попробовать — и или победить, или умереть, пытаясь. Но он не смертный — и не может бросить АРЕНЕ вызов. Аландро может попробовать вернуться сам в себя, но от этого не будет толка, даже если он узнает — вспомнит — как плыть против течения Реки Снов. Он не может заставить мотыльков изменить записи — для этого нужно хоть отчасти быть как Лорхан, а не грубо копировать материю и подменять существованием жизнь. Те, кто его создал, хорошо постарались — из всех даэдра, что ему известны, лишь Множитель-Известных-Движений схоже сочетал в себе кровь Падомай и изменчивость как-у-смертных и оставался стабилен. Все остальные были слабы или не могли полноценно существовать… Но этого все равно не достаточно. Впрочем, Фа-Нуит-Хен ни мгновения не пытался быть смертным — Аландро же существует как смертный сколько себя помнит. Он вписан в код Нирна прочнее многих — и лишь так держится по эту сторону столько лет. Может быть, стоит разжать руки, отринуть Серое-Быть-Может и вернуться в Ничто, но Аландро не знает как. Саморазрушение не вписано в его программу. Мелкие кости и металлические пластинки звенят, шуршит ткань полога. Аландро вскидывается, поворачивает голову на звук, надеясь что “смотрит” не слишком мимо — и что темнота шаманской юрты скрадывает потеки крови и слез на щеках. Он знает эти шаги, он знает сияние этой души. Это Теуру. Женщина, подарившая ему детей — и связавшая с ним жизнь и судьбу. Она молча проходит внутрь, плотно задергивает полог — и прищелкивает пальцами. Аландро чувствует слабые чары. Ему не нужен свет, не нужны ни лучины, ни масляные лампы, ни сияющие камни салиачи — но ей нужны. Она садится рядом с ним на колени — не так легко, как раньше, да и дышит она куда тяжелее: полная лишений жизнь кочевников состарила ее раньше срока — и медленно разжимает его сжатые в кулак пальцы, стирает с лица краем накидки подсохшую кровь. Аландро почти может представить ее какой помнит: молодой, сияющей здоровьем и счастьем, с густыми рыжими волосами, красиво играющими в лучах закатного солнца… Они были совсем не благородного оттенка — в них не было ни следа индорильской рыжины или стоунфоллзской меди, куда больше он походил на пламя восточных салиачи. Сейчас они наверняка седы от тревог и времени. Конечно, ходили слухи, но волосы Теуру были совсем не благородного оттенка — ни намека на индорильскую рыжину или стоунфоллзскую медь. Ничего общего ни с Грандмастером Индорил, ни с его женой — этого было достаточно, чтобы заткнуть излишне говорливые рты… И достаточно, чтобы при желании и в неверном пламени свечей попробовать обмануться. Аландро не осквернял брачное ложе изменой, как не оскорблял честь хортатора или его жены даже в мыслях. Он не представлял никого на месте Теуру, как не представлял Неревара вместо кого-либо... Впрочем, он бы солгал, если бы сказал, что никогда этого не хотел. Аландро привык себя обманывать, но в этом лгать уже нет смысла. Наверное, на его лице что-то мелькает — а может, быть, его жена слишком хорошо изучила его за три с половиной века. — Это стоило того? — Ее руки горячи и сухи — и слишком грубы, слишком морщинисты… Аландро запомнил их совсем другими — и как бы он хотел, чтобы они такими остались до самой глубокой старости, чтобы Теуру никогда не держала ничего тяжелее вееров и кистей. Он мог бы сыграть в глупость, в непонимание — мог бы спросить, мог бы свести все в шутку, мог бы… многое мог бы, и она бы, конечно же, сделала вид, что поверила, что обманулась. В этом она удивительно походила на Вивека — хотя и питала к нему взаимную неприязнь... — Это решат те, кто придут после нас — если вообще о нас вспомнят. Она хмыкает — наверняка улыбается одной из тех улыбок, что он так сильно любил, но больше не может вспомнить. — Я не о войне. — Она берет его за руку и мягко, но сильно ведет подушечкой пальца по старому шраму. — Я никогда не обманывалась: твое сердце давно разделено, и мне ты отдал далеко не большую часть. Мне предлагали уйти от тебя, отречься от... многого еще в самом начале. Я не поверю, что тебе не предлагали схожего. Аландро рычит — тихо, едва слышно, но он знает, что это крик раненного зверя. И Теуру это знает тоже — но не говорит ничего, просто сидит рядом и гладит его запястье поверх фенечек и… остального. Вивеку — его Векку — ничто не мешало добить его, пронзить его Муатрой, с которой он даже не успел счистить кровь хортатора и Консула. Как и Аландро ничто не мешало солгать себе еще раз, пустить все на самотек, поддержать ложь про полученные в бою раны — и привычно встать за плечом Вивека, прикрывая спину и ему, и всем остальным. Вивек не нашел в себе силы его убить — как и Аландро не нашел в себе сил ни отомстить, ни отказаться от мести. Многие кочевые кланы уничтожены, многие меры убиты, а те, что еще жив — год за годом теряют земли и шансы вернуть утраченное. Им было бы лучше — и безопаснее — не знать правды, но Аландро никогда не волновали чужие жизни, если стояла Цель. Он не сожалеет — ни о жертвах, ни о лишениях, ни даже о спрятанных пеплом Красной Горы чувствах… Но на языке все равно горчит канетом и кодой — и старый шрам на ладони тянет и дергает тенью боли. — Ты больше не можешь никого вести. Ты больше не ненавидишь — ты можешь обманывать других, можешь обманывать себя, но я все равно вижу, что ты устал и не видишь будущего. Аландро болезненно усмехается — и склоняется к Теуру, тычется носом в ее плечо, зажмурив под повязкой глаза. Он никогда не представлял никого на ее месте и не осквернял брачное ложе изменой — но она права. Большая часть его сердца принадлежит не ей — и не она, не ее руки и не ее поцелуи ему нужны по-настоящему. Аландро спустя мгновение — а может, и вечность, для него давно нет разницы — слабости все равно берет ее руки в свои и целует огрубевшие от тяжелой работы пальцы. Он благодарен ей за многое — и если бы мог изменить прошлое, постарался бы стать куда лучшим мужем… Или не женился бы, не сплетал бы ее судьбу со своей. Но ему не дано переписывать Свитки — ничего не получится, даже если он нырнет в Реку Снов и поплывет против ее течения. Перебирать кости и перебирать воспоминания — это все, что он теперь может. — У меня нет будущего. Но у наших детей оно есть — и у их потомков оно есть тоже. Ресдайн и хортатор мертвы, и я сам давно мертв и живу взаймы. Духи предков не отвечают на мои молитвы — поэтому прошу, помолись вместо меня, чтобы в следующей жизни я сделал все лучше и правильней. Теуру мягко вынимает свои руки из его рук — и до боли нежно целует в скрытые повязкой веки. Она заслуживает лучшего, чем слепого и не способного искупить ошибки кровью мужа. Она заслуживает большего, чем кусок разделенного на неравные доли сердца. Аландро не заслуживает ни ее, ни ее любви. Она медленно стягивает с него повязку — и наверняка пристально смотрит в слепые теперь глаза, вглядывается в самую душу, или что там у таких, как Аландро, вместо души. — В следующий раз выбирай живых, а не мертвых. Выбирай не долг, а чувства. Аландро не говорит ничего, лишь молча качает головой, но губы его дрожат. У него нет сил спорить — и нет больше веры в правильность выборов. Он устал от всего этого — от споров, от чувства вины и от мести, которую ему не дано — и не хочется, никогда по-настоящему не хотелось — осуществить. Вивек не смог пронзить его сердце Муатрой. Аландро тоже не сможет его убить. Он слишком устал и слишком долго живет взаймы — в его груди больше нет ничего, кроме остывших углей. Можно любить и ненавидеть веками, но сильные чувства неизбежно перегорают со временем — и тем быстрее, чем ярче они горели в начале. Что было сделано, то было сделано — этого не изменить и не забыть, но Аландро больше не хочет — не может — вмешиваться. В нем больше нет ни ненависти, ни любви — ни одного сильного чувства, только усталость, застарелая боль и горечь канета и коды. Ему почти нравится этот вкус. На его левом запястье все еще повязана истрепанная сине-золотая лента.