Умершие слова, неумершее значение

Сырой туман Аскадианских островов неприятно пропитывает одежду и липнет к коже, и Лленси в который раз проклинает свою судьбу. Он остервенело чешет нос и натягивает шарф выше, но это не помогает. Он останавливается, рассеянно смотрит по сторонам и чуть оттягивает мочку за серьгу, чтобы вернуть ясность мысли. Не помогает — слишком сильно колотится сердце. С моря вновь обдает холодом, и Лленси срывается с места, изо всех сил стараясь идти быстро и не подозрительно. Он не знает, где он и куда именно ему нужно идти, чтобы выбраться — Воин-Поэт явно из какой-то злой шутки создал неотличимые друг от друга кантоны, — но что-то будто толкает его вперед. Своей чуйке Лленси привык доверять, особенно если надо откуда-то сваливать — она почти никогда его не подводила. Его не прозвали бы Лленси Везунчиком, если бы он не умел вовремя бить и сбегать — и выживать там, где другие не выживут. Лленси не любит туман и сырость, а стены Вивека давят на него, смотрят пустыми глазницами старых статуй, но лучше уж здесь, чем в пустошах. В пустошах ему с недавних пор не нравится еще больше. Раньше он мог легко спрятаться среди камней и пепла — Эшленд не выдавал его врагу и не слишком усердно пытался убить, — но в последние месяцы Лленси кажется, что из ночной тьмы за ним пристально наблюдают. Эшленд враз стал злым и негостеприимным, и Лленси не стал дожидаться, как какая-то тварь сожрет его вместе со всей остальной бандой. Он не знает, с чего именно все началось. Впрочем, ему и не хочется узнавать. Растрескавшаяся статуя Святого Неревара смотрит в сторону Стоунфоллза — Лленси где-то слышал, что она еще помнит старую столицу и что ее вытащили из-под воды заводные дреуги Отца Таинств. Правды в этом едва ли больше, чем в сказке про двемеров, машинами расколовших землю и создавших так Внутреннее море, но Лленси все равно становится жутко. Он проходит ее быстро и не оглядываясь. Он всматривается во флаги, но не может разглядеть узоров из-за тумана. Наугад сворачивает несколько раз и проходит по мостикам, пока не упирается в расписанную стену. Краски на ней почти-божественно яркие, и Лленси невольно подходит ближе. Искусство никогда его не интересовало, но он не может сдержаться — проводит кончиками пальцев по лазурно-золотым одеждам нарисованного мера. По обе его руки нарисованы другие меры — трое по правую руку и один, в красном и черном, по левую. На лице красно-черного маска демона, а одежды лишены клановых символов, но догадаться, кто это, не трудно. Лленси сплевывает четырежды и старательно не смотрит на эту часть росписи. Напротив пяти фигур множество других в темных одеждах, тускло блестящих латунными вставками. Их серая кожа отливает патиной. Лленси нервно трет ухо, касается пальцем серьги — и усмиряет внезапно взволновавшееся сердце. Это грубое металлическое колечко всегда его успокаивало и приносило удачу — так и не скажешь, что стащил из безымянного эшлендерского кардруна. Он разглядывает жемчужно-персиковые одежды Вивека, как вдруг позади него раздается незнакомый голос. — Красивый сюжет, правда? Лленси вздрагивает и оборачивается. Ловит взгляд обсидианово-черных линз ординаторской маски и малодушно радуется, что в последние месяцы дела шли плохо, и на нем не висит никаких грешков, а в карманах не осталось краденого. Ординатор подходит расслабленным шагом, и Лленси выдыхает. — Это точная копия росписи со стен старой столицы Ресдайна. Лорд Вивек явился во сне десятку художников, и они написали это. Лленси стремительно нацепляет маску простодушного горожанина и склоняется в поклоне, складывая пальцы в молитвенном жесте. — Что изображено здесь, мутсэра? Ординатор поправляет сбившийся шарф и будто бы выпрямляет спину. — Это рождение Ресдайна. В мудрости и благородстве Лорду Вивеку нет равных — даже глава Шестого Дома и вероломные двемеры изображены здесь, как и на старой росписи, ведь в те дни все они были друзьями. Лленси плевать на всю эту чушь, но не стоит будить дремлющего алита — он снова склоняется и благодушно улыбается. Надо сказать еще что-то и, наконец, уйти отсюда... — А разве подле хортатора было не пятеро? Лленси хотел сказать не это, совсем не это, но слишком поздно. На мгновение ему чудится, что голос был не его. Ординатор вдруг резко поворачивается и жестко кладет руку на его плечо. — Один хортатор. Трое его учителей и союзников. Один враг, притворявшийся другом. Трое-и-Один, и тот, кто их предал, не больше и не меньше. Лленси не помнит, как вырвался и сбежал — и не помнит, что именно говорил ординатору перед этим. Кажется, что-то про глупость и неумение считать… Сырой туман Аскадианских островов укрывает его плотной вуалью, но Лленси все равно бежит, и ветер хлещет его по лицу, треплет мокрые волосы. Вдруг становится слишком темно и холодно, Лленси бежит, стесывая о камень кантона плечо, но необъяснимый страх гонит его вперед. Наконец он выдыхается и падает возле чьей-то двери. Необъяснимая тревога потихоньку его отпускает. Ординатор едва ли вообще пытался его преследовать — не за что Лленси брать, не за ересь же? — но чуйку он слушать привык, особенно если она говорит бежать без оглядки. Теперь лучше залечь на дно, стражники вообще плохо относятся к необъяснимым побегам... Перед глазами все плывет, вспыхивает чернотой и белизной, и когда Лленси приходит в себя, он понимает, что пришел к своему заказчику. И лишь потом, после заключения сделки, Лленси Везунчик привычно потянется к счастливой серьге и не найдет ее не месте. Мерано Теран снимает шлем, с наслаждением трет виски и закрывает пальцами глаза. Он склоняется над тазом и зачерпывает ладонями воду, разбивая скалящееся отражение. Неприятно-теплая вода стекает по его коротким волосам, капает за ворот, но это все равно лучше, чем жар костра и духота доспеха. Мерано Теран слишком устал, перед его глазами пляшут белые мушки. Он заслужил отдых. Кто-то опять напечатал какую-то дрянь про Троих и попытался распространить — книготорговца уже допрашивают, но едва ли он скажет хоть что-то стоящее. Ординатор Теран не должен бы сжигать еретические книги, он не из ордена Доктрины или Инквизиции — но меров тем отчаянно не хватает. Орден Дозора не борется с ересью явно, но охрана закона и жителей тоже порой подразумевает такую борьбу. Поэтому Мерано Теран помогает другим Орденам. Все равно нужно занять чем-то мозги и руки. Мерано смотрит на свою тень, разбитую на две светильником и свечой, и снова умывается, поливает водой плечи и шею. Амулет тихо стучит о медный край таза — снова выбился из-под рубахи — и Мерано вздрагивает от этого звука. Он осторожно берет амулет, мягко проводит по нему пальцами и почти наяву видит, как его малышка Вени осторожно оплетает нитями бусины и колечки. Затем прячет его под рубаху и подходит к двери. На улице снова мерзкий морской туман, но после огня костров все равно хочется хоть какой-то прохлады. После пепла воспоминаний хочется ветра, который его развеет. Он поднимается на верхний пояс, опирается о скругленный камень бортиков и смотрит в сторону материка. Малышка Вени давно уехала куда-то в Дешаан вместе с матерью, и Мерано не знает, где именно их искать. На его письма давно нет ответа, но он все равно продолжает надеяться и писать. Он смотрит на пылающий золотом горизонт — на море и еще дальше — и пытается найти в памяти улыбку дочери. Но перед глазами снова и снова вспыхивает огонь и обугливаются страницы — и снова и снова чернила сгорающих слов разъедают душу. Мерано Теран отравлен ересью и не может ее отогнать. Он проклинает себя за наивную глупость — не стоило вчитываться в вырванные страницы и развернутые свитки, не стоило на них вообще смотреть, нужно было сжечь сразу. Его ведь никогда все это не интересовало, но в этот раз что-то будто бы подтолкнуло... Он прикладывает руку к груди, туда, где под рубашкой прячется амулет дочери, и зажмуривается до боли и искр под веками, но это все равно не помогает. Становится только хуже. Он снова вспоминает рассыпающиеся в прах свитки, чей-то резкий и угловатый почерк, складывающийся в отчет о казнях, мазок темной крови рядом с подписью. Он вспоминает страницы из книг со знакомыми сюжетами и незнакомыми именами. Мерано почти уверен, что читал их раньше, но герои были совсем другие. Он вспоминает обрывок истертого розыскного плаката, отобранного у какого-то коллекционера — чей-то голубой глаз, смуглую кожу и краешек надменной ухмылки… Мерано Теран резко распахивает глаза, так, что перед ними продолжают мелькать белые искры, и снова всматривается в горизонт. Что-то чернеет на грани зрения, что-то ледяными руками выкручивает ему жилы. Мерано раз разом повторяет кантаты Вивека — ощущение не может не оставить его, если навеяно злобной волей. Он повторяет стихи скорби и не прекращает думать. Среди меров Шестого Дома не было голубоглазых — и не было у них связи с кочевниками. Кочевники не были предателями, они просто заблуждаются по глупости и от гордыни. А все потому что... Внезапно он понимает, что не знает, почему кочевники не признали Троих — и что что-то такое было у подножия сожженной им кучи бумаг… Он почти уверен, что видел ответ, но не запомнил — или забыл. Ледяной порыв ветра кидает ему в лицо брызги, и Мерано будто бы просыпается от дурного сна. Он рассеянно заправляет выбившийся амулет под рубашку и смотрит на появившиеся Массер и Секунду. Все, что он видел в бумагах вдруг оказывается совсем неважным — куда важнее становится стылый холод осеннего вечера и завтрашний ранний подъем. Мерано Теран возвращается домой и снова пишет письмо дочери и бывшей жене — и лишь перед сном, когда захочет вновь полюбоваться амулетом, обнаружит, что одно из колец пропало, хотя все узлы остались целы. Тинсу Меса сидит на коленях и бросает в костер травы и мелкие кости. Огонь на мгновение вспыхивает лазурным пламенем, и Тинсу улыбается. Призыв идет как нужно. Она всего лишь младшая ученица шаманки, и ей едва ли суждено остаться в клане, а не стать женой какого-нибудь шамана или знахаря из союзных племен. Этого ей не хочется. Ей хочется призвать предка — сильного, достойного, такого, чтобы никто не посмел сомневаться в ее даре… Она не знает таких духов. Тинсу Меса всего лишь младшая ученица, такие тайны ей недоступны. Она сжимает в руке металлическое кольцо, тускло отливающее обливионским пламенем и далекими звездами. Тинсу не может вспомнить, откуда оно у нее взялось, но ей кажется, что похожее она видела у ашхана — и еще одно раньше, в детстве, у прежней шаманки. Впрочем, насчет шаманки она не уверена — в детстве ее слишком сильно пугали сгнившие глаза и зашитые веки, чтобы приглядываться… Тинсу Меса лучше всего слышит воду и бури с пеплом, огонь ей не очень дается, но Река Снов и Обливион полны пламени, обжигающего души и судьбы как глину. Костер затихает, но пламя не гаснет. Тинсу крепче сжимает кольцо в кулаке и молит великих духов-предков о помощи. Ничего не происходит. — Пожалуйста, — шепчет она, роняя в огонь злые слезы. — Я сильнее их всех, но моя кровь слаба и теряется в пепле. Помогите мне, хоть кто-нибудь... Тинсу Меса разжимает руку и бросает кольцо в огонь. Оно не раскаляется, не меняет цвета — и Тинсу заворожено смотрит на отблеск незнакомых ей звезд, вспыхивающих и умирающих в глубине металла. Что-то зовет ее, тянет разом изнутри и извне. Она резко выхватывает кольцо из огня, зажимает между ладонями. Оно по-прежнему холодно, будто бы соткано изо льда. Отчего-то хочется его согреть — и Тинсу медленно разжимает ладони, складывая их так, будто собирается пить воду. Она касается кольца губами, согревает его дыханием, и костер вдруг вспыхивает с новой силой, превращается в столб пламени, который верно прожег бы ей юрту, если бы она проводила призыв внутри. — Кто ты? — спрашивают ее губы, но голос не принадлежит ей. Кто-то ответил на призыв, но Тинсу не спешит ликовать — она не знает, друг пришел или враг. Она пытается подавить духа, узнать его суть и сущность, его имя и его значение, но у нее не получается. Тинсу Меса с трудом сдерживает панику и остается спокойной и недвижимой. Голос снова ей принадлежит, но дух никуда не ушел. Она чувствует его костями и кожей, чужой холод струится вдоль ее хребта, обнимает точно руками матери. Тинсу не скажет духу свое имя — иначе он украдет его вместе с телом. — Та, что призвала тебя, кем бы ты ни был. Та, что говорит с тобой. Та, что велит тебе назвать себя. Тинсу смотрит в огонь и не-смотрит на вьющиеся вокруг нее тени — ее голос остается спокойным, а лицо недвижим, будто скованным красной глиной. Что-то смотрит ее глазами на клановые и родовые знамена, что-то разбирает ее и собирает заново, не из злобы, но из любопытства. — Мое имя было вымарано из книг и сколото с табличек, мое лицо было стерто, а память сожжена и развеяна по ветру. Я пел и пою о Ресдайне, но песнь эту слышат лишь мертвые, что еще верят в свою жизнь. Ресдайн знает меня, но он тоже мертв и губы его немы. Меня помнит металл — и помнит кровь, потому что она им полна. Я не назову своего имени в этой эре тем, кто не знает его. Зачем ты призвала меня, дочь Уршилаку? Все это было глупо с самого начала — Тинсу волновала сила духа, но не то, как ее сдержать. Впрочем, пока он не вредит ей. Тинсу знает, что нельзя спрашивать и говорить — и знает, что можно. Она собирает в себе всю смелость и отвечает, тщательно выбирая слова. — Мой клан не видит меня так, как я их вижу. Я хочу танцевать для них и камлать для них, но они предпочитают тех, кто говорит им ту правду, что они хотят слышать. Тени свиваются вокруг нее и костра в плотное кольцо, но Тинсу не чувствует от них угрозы — и от духа этой угрозы она не чувствует тоже. — Ты зряча, и ты не знаешь меня. Ты обучена, но недостаточно. Ты не знаешь терпения. Ты хочешь танцевать с ветром и водой, но воды здесь мало, а ветра несут мор. Мне это нравится. Я тоже не люблю терпеть, но должен. — Что мне сделать, чтобы они прозрели? — Ты не должна была меня знать. Судьба не вела тебя к этому. Ты не должна была меня призывать, но твои предки звали меня, и я пришел. Узнай мое имя. Спроси о нем ту, что обучила тебя. А если она не знает тоже, спроси своего ашхана о значении Призрачной Кольчуги. Ветер вздымает пепел и тушит костер. Холод пропал, разбежались тени, и Тинсу Меса обессиленно падает, едва успев выставить руки. Она сжимает и разжимает пальцы, взрыхляет теплый пепел и отчетливо понимает, что к учителю она не пойдет. Она сразу пойдет к ашхану, Сул-Кенсу ей нравится куда больше… Она не сразу понимает, что кольцо пропало — и сколько бы не перебирала пепел, она так и не сможет его найти. Аландро Сул смотрит на Велотиид чужими глазами, оставляет следы чужими руками и говорит чужим голосом. Ему нравится то, что он видит. Его тело спрятано за пеплом, печатями и камнями, но это лишь краткий отдых. Он устал от спора — тишина и покой нужны его плоти, грохот грома и ярость течений нужны его душе. Он знает как получить и то, и другое. Призрачная Кольчуга — его плоть и кровь, его память и душа, его анимус. Даже разбитой она остается целой — и тысячи тысяч ее колец разбросаны по срединному миру в ожидании смертных, что их коснутся. Аландро раздробил себя на тысячи тысяч связанных осколков и лишь ждет подходящего времени, чтобы собраться снова цельным и неизменно изменчивым. Альмсиви вымарали его имя, разбили его статуи и сожгли картины — и почти не осталось тех, кто может его назвать. Шаманки больше не взывают к нему, не вываривают собственные глаза каленым железом и не сшивают свои веки наживо ради правильного призыва. Ординаторы больше не проклинают его, и кровь из их вспоротых глоток больше не запекается на солнце в его честь. Ресдайн мертв и губы его немы — и никто больше не зовет Аландро Сула, не умирает с его именем на губах. Они все равно умирают, но больше не знают почему — и Аландро не тот, кто должен им объяснить. От Ресдайна остались лишь мертвецы: те, что верят в свою жизнь и те, что еще не поверили. Они не поют об Аландро Суле, и это лучший из их даров. Это Забвение — то, что обращается истинной памятью, протянутой в вечность или до конца новой кальпы. Это Обливион — тот, что рождает эт-ада. Ресдайн не поет об Аландро Суле. О нем поет Обливион — и поют его кольца.