Умершие слова, неумершее значение

Аландро щурится, напрягает глаза, вглядываясь во тьму. Тьма не идет рябью, не меняется, перед глазами не плывут ни круги, ни искры — вокруг Аландро по-прежнему нет ничего. Когда-то советник Сота говорил, что материя подчиняется смертному видению. Разум смертного не может осознать истину, глаза смертного не могут ее увидеть, но стоит вымарать из себя смертность, и все изменится… Аландро теперь не видит ничего — ни материю, ни ее изнанку. Он знает, что вокруг него Нирн, вокруг него сотни живых меров, вокруг него знакомые пустоши Вварденфелла, но без зрения они будто бы перестают существовать. Аландро все еще может слышать, может чуять, может предчувствовать изменения вокруг, но это не зрение. Раньше все это помогало подмечать больше и гадать лучше, легче убивать — и защищать тоже легче. Сейчас этих умений едва хватает, чтобы не врезаться во все подряд. Аландро все еще слышит дыхание и ток крови, он чувствует энергии и тени, вьющиеся под его кожей, по-прежнему шепчут ему о чужих секретах и слабостях… Его восприятие стало острее и тоньше, но этого недостаточно. Раны — и раны — еще слишком свежи, чтобы смириться с ними, сжиться, принять новые правила игры. Умом он понимает, что зрение силами простых шаманов и знахарей не вернуть, что с каждым днем шансов все меньше, но глупое сердце все еще полно не менее глупой надежды. Аландро не может ее выкорчевать до конца — не получается. Прошло слишком мало времени — иногда ему все еще кажется, что последние месяцы лишь дурной сон, — но как раз времени у Аландро Сула нет. Он не может позволить себе страдать без цели и пользы — Неревар еще не отомщен. О том, что он не может по-настоящему сражаться — не то что смыть предательство кровью, — Аландро старается не думать Меч его сломан и похоронен под Красной Башней, но даже с ним Аландро едва ли смог бы кого-то убить или защитить. Нет больше щитоносца Аландро Сула, нет больше живой тени хортатора, стремительной и смертоносной, — есть лишь калека, не всегда отличающий живое и неживое. Осознавать это неожиданно больно. Ему все еще снятся цветные сны. Каждый раз, когда Аландро просыпается, ему нужно время, чтобы вспомнить, где он находится и что должен сделать. Он зарывается пальцами в землю, чтобы вспомнить о Нирне и о небе с голодными звездами над ним. Он хватается за свой пояс, где больше нет меча, чтобы вспомнить о Красной Башне и всем, что было сломано вместе с ней. Он скребет по кольцам-чешуйкам Призрачной Кольчуги, которую теперь поддерживает постоянно, чтобы вспомнить свое имя и свое значение. Он вспарывает ногтями свою кожу, чтобы вспомнить о боли — и о том, что еще почему-то жив. Этих напоминаний ему не всегда достаточно: Аландро не уверен, что существует на самом деле, как не уверен в существовании хоть чего-то вокруг. Возможно, было бы лучше не-существовать, обратиться в пустоту — но в колесе еще достаточно смертных и достаточно спиц, чтобы поддерживать материальность стабильной. Иногда Аландро кажется, что он умер под Красной Башней и бродит сейчас бесплотным духом между слоями мира без цели, без смысла и возможности обрести покой. Это подходящее посмертие для того, кто не сдержал клятв… но Аландро, к сожалению, жив. Его сердце бьется, его кровь продолжает течь, а тело — упорно цепляться за жизнь, сколько бы раз Аландро ни пытался все это закончить. У него не получается умереть, но и жить не получается тоже. Иногда Аландро теряется в пространстве, но никогда во времени. Он слышит биение сердец смертных вокруг него и щелканье сердца бога глубоко под землей — и по этому бою и щелканью считает часы и секунды. Они сливаются для него в вечность, конец и начало времени для него давно стерлись: Аландро больше не видит ни смену сезонов, ни старение близких, ни другие изменений. Он может чувствовать течение энергий и не-видеть потоки снорукава, следовать за переменчивыми ветрами и подстраиваться под них, но он этих изменений не видит и не может связать их со временем. На тонких слоях мира нет — и никогда не было — разницы между мгновением и вечностью. Иногда Аландро думает, что так даже проще: если нет существенной разницы между тысячелетием и секундой, не получится ждать слишком долго. Если нет разницы между долго и рано, когда бы Неревар ни переродился — он переродится вовремя. Это слабое утешение, простое заигрывание с отчаянием и виной, но Аландро от этого легче. Он упорно выкорчевывает из себя предвкушение и надежду — и на их место проходит что-то большее. Это могло бы быть смирением, но в языке велоти нет этого слова. Аландро знает лишь ледяную злость — того сорта, что вечно толкает вперед и не дает ни остановиться, ни повернуть назад. “Я и так был слеп,” — мысленно повторяет себе Аландро всякий раз, когда ему нестерпимо хочется выть от глупых отчаяния и тоски, — “Ту’ум Исмира лишь изменил мою форму под мою суть. Я обменял свое зрение на победу — и на прозрение.” Это не утешение — лишь подтверждение новой реальности. С тем же результатом он мог бы сказать, что цикл хоратора прерван, что Красная Башня треснула или что АльмСиВи теперь способны стать богами в этой и следующей кальпе. Это просто новая реальность — та ее грань, которую Аландро не хотел бы, но не может не видеть даже без глаз. С каждым днем Аландро ориентируется в пространстве все лучше. Тени и духи танцуют с ним, вьются вокруг, но не могут — не пытаются даже — перехватить контроль. Когда-то они были для Аландро ушами и руками — теперь они еще и глаза. Он различает голоса и различает скрытые и явные намерения, он различает предметы и отличает живое от неживого. Аландро больше не видит циан и серебро Реки Снов, но все еще может ее почувствовать — и учится находить в ее течении юг и север, восток и запад, будущее и прошлое. Его движения становятся все уверенней и точнее — но меч он все равно не рискует брать в руки. Привычный ему меч давно похоронен под пеплом и лавой — меч, который он сам закалил даэдрической кровью и обливионским пламенем, — и другого ему не нужно. Аландро достаточно посоха: отгонять скальников, откидывать в сторону камни и прочий мусор. Чтобы убить кого-то, ему хватит теней и силы рук — не то что палки… но с палкой, конечно, удобнее. Слуги Трибунала не могут выследить ни его, ни взбунтовавшиеся кланы — а все остальные враги даже сейчас не могут стать для него настоящей угрозой. Призрачная Кольчуга хранит от магии и оружия, а тени — от дурных намерений и лжи. Он лишен зрения, но не знаний и сил — Аландро собирает и перестраивает себя по крупице, но так и должно быть. Велоти были созданы в порыве бунта и живут лишь изменяясь — изменения это их природа, их программа. Аландро — велоти, и у него всегда было лишь два пути: изменяться или быть пережеванным новым миром. Он велоти и пути у него вроде бы два, но на самом деле всего один. Аландро вдыхает воздух, горький от вины и пепла — и мир впивается в него всеми рядами своих зубов. Вреда от них нет. Аландро его не видит.