Умершие слова, неумершее значение

Даже песчинка способна пустить по воде рябь, была бы вода спокойной. Воды Аурбиса не спокойны, но и Аландро — не песчинка и не безвольный камень, создающий круги только когда его бросят. У Аландро Сула есть своя воля — и есть почти-свобода, которой он научился у смертных. Каждый его поступок оставляет след, и следы эти сплетаются с тысячами чужих судеб — или их рушат. Он больше похож на ветер: ветер может поднять волны и может поддерживать их, пока не затихнет… Аландро поднимает шторм. И шторм этот не прекращается, даже когда сам Аландро останавливается и “умирает” для всего мира. Его потомки и те, что за ними следуют, продолжают его дело, даже когда изначальный смысл стирается из их памяти. Сыновья и их дети подходят к нему за советом. Прежде, когда Аландро Сул ходил среди них и говорил с ними как живой, а не дух-предок, они не слушали и не вслушивались. Сейчас, когда его плоть погрузилась в транс, а анимус бродит вне тела, они ловят каждое слово. Они подносят ему дары, зажигают благовония и мажут губы и ладони даэдрической кровью. Он отвечает им, не разжимая губ и не открывая век. Младший сын, надменный и гордый, укорявший его прежде за слабость и трусость, теперь падает на колени и молит о силе и мудрости — и о прощении. Старший приводит в кардрун свою дочь и рассказывает ей о героях прошлого. Он никогда не просит вслух, не просит ничего для себя. Он мысленно молится за дочь и за всех велоти — за их счастье и процветание и за мир между оседлыми и кочевыми кланами. Однажды единственная внучка Аландро Сула приходит одна, и в руках ее отрубленная голова отца. Она не подносит даров и не жжет благовоний — она полна ненависти и гнева. — Ты начал войну и бросил нас всех, — шипит она, прижимая к груди голову, — Мой отец верил в мир, и оседлые ударили его в спину. Почему ты не предупредил его и не защитил своей силой? Аландро молчит, потому что мертвым не должно вмешиваться в дела живых, и лишь перебирает потоками ветра волосы своего первенца. Его внучка уходит, чтобы запечатать гробницу и никогда больше в нее не вернуться. Младшая из правнучек рождена не от законной жены, а от шаманки. Из всего своего поколения она одна могла бы привести клан к истинному величию как ашхан, но никто не видит в ней потенциала и не дает ей власти. Она берет власть сама, добровольно отдавая себя вечному танцу с духами. Из нее не лучшая шаманка, но недостаток таланта она восполняет хитростью и умом. Она первая догадывается впустить Аландро в тело — и первая понимает истинное значение его рассыпавшейся на кольца кольчуги. Аландро говорит ее губами, напоминает о священной мести и тайных знаниях и щедро раздает своим последователям и потомкам кольца Призрачной Кольчуги. Каждое ее кольцо — частичка его разума и души, частичка его анимуса, остающегося целым даже разделенным на тысячи тысяч осколков. Их недостаточно, чтобы Аландро навсегда взял себе чье-то тело, но достаточно, чтобы он мог в этих телах гостить и видеть их глазами. После этого транса его правнучка слепнет на левый глаз — и этого ей достаточно. Она обрезает свои поседевшие волосы и берет себе новое имя — Меса. Полтора века спустя ее потомки назовут этим именем свой род, не зная, что еще до Ресдайна среди Уршилаку уже были Меса — и что капля их крови течет в их жилах. После потери глаза Меса больше не призывает Аландро в свое тело, но призывает в тела пленных, рабов и преступников — всех тех, кого не жаль. Их тела не подготовлены и не могут выдержать несколько насильственных вселений — их глаза гниют наживо, их кости пропарывают кожу, их души кричат в агонии. И тогда Меса и ее ученики начинают вырезать им глаза заранее и опаивать дурманом. Аландро не знает, сколько сменяется поколений, прежде чем его потомки стали видеть в этой боли не наказание, но искупление, а затем и почет. Аландро не знает, кому из его потомков пришло в голову ослеплять самих себя раскаленным металлом и сшивать поврежденные веки — к этому времени его кровь смешалась со многими линиями, и отследить всех потомков и чистоту их крови Аландро уже не может. Точнее, может, но смысла во всем этом уже нет: среди его потомков есть и ашханы, и лишенные клана изгои, и шаманы, и пастухи гуаров, и воины, и торговцы. Его род и близкие по крови семьи не раз и не два терялись среди ветров и пепла — и не раз и не два вновь набирали силу. Если не было законных сыновей, его кровь продолжала течь в дочерях, если не было дочерей — находились дети любовниц. Линии ашханов Сул прерывались не раз, но в истиных потомках Аландро всегда было достаточно воли, чтобы вернуть себе власть правом крови — или взять ее правом силы. Одни его потомки отвергают Азуру и приносят жертвы Боэте, другие взрезают на собственных телах узоры из паучьих сетей. Большинство молятся Матери Роз и чтут Прядильщицу с Лордом Полей — но есть и те, что искренне верят в АльмСиВи и зовут даэдра не Предками, а Предтечами. Но в каждом из них плещется его кровь, и все они незримо связаны цепью из его призрачных колец — и каждый из них верит в Луну-и-Звезду и ждет его возвращения. С каждым веком Аландро призывают все реже, с каждым веком его имя стирается из памяти потомков точно так же, как в далеком восьмом веке первой эры его стерли из всех документов и книг. Шаманки давно перестали ослеплять сами себя — Тинсу, первая из текущей главной ветви рода Меса, была последней ослепившей себя специально. Путь к его кардруну забыт, а те, кто еще помнят — больше не знают, что прячется за кровавыми печатями и кому они жгут благовония. Не знают или не верят — для Аландро разницы нет. Обычный дух бы давно развеялся или утратил личность и обезумел, но Аландро больше, чем просто дух. Аландро не смертный, его анимус стабилен даже в разъятом состоянии, а прошедшие эры не повредили его, не стерли в пыль. Аландро Сул все еще мертв для всего серединного мира — но среди тех, кто создавал Ресдайн, уже не осталось ни живых, ни смертных. Нельзя умереть, если не был рожден — Аландро Сул создан. Он хорошая попытка создания жизни: он может существовать среди смертных, он может изменяться и может продолжить род — но этого недостаточно, чтобы стать смертным и обрести подлинную свободу. Ему и не нужно. Аландро следит за своими потомками тысячами глаз из тысяч не-своих тел — и ему нравится то, что он видит. Аландро следит за Морровиндом и всем серединным миром — и за кругами на водной глади, оставленные каплями его крови. Потомки передают кольца его кольчуги своим детям и союзникам, а если колец не хватает — приходят и берут еще. Воры крадут их, глупцы покупают — и становятся частью бесконечной сети, все нити которой Аландро привязал к пальцам. Он может в любой момент дернуть за эти нити, может в любой момент призвать все кольца и собрать из них Призрачную Кольчугу, но пока что не видит в этом смысла. Хортатор еще не вернулся, и время идти по хребтам врагов еще не наступило. Аландро еще может позволить себе просто наблюдать и проживать тысячи чужих жизней... ...Сул-Матуул увидит его трижды и еще один раз — и всегда в подлинном теле и с почти цельной кольчугой под кожей.