Умершие слова, неумершее значение

Она бросает в огонь сухие цветы и листья и танцует на грани теней костра. Ветви трескаются, обращаются в пылающий уголь — и по искрам в их сердцевине она читает грядущее. Так танцевала с тенями и пламенем ее наставница, так танцевала наставница наставницы, так танцевали те, что были до них… В жилах Аландры течет неизвестная кровь — и нет таких духов, что могли бы отыскать ее корни, — но что родство плоти перед родством душ? Аландра чувствует связь со всеми прежними великими шаманками Уршилаку — и связь эта куда глубже, чем может дать одна лишь кровь. Аландра знает: клан боится ее почти так же, как боялся Тсогииль, — и лишь вопрос времени, когда другие ученицы осмелятся вонзить ей нож в спину. Пока что они не решаются — лишь плетут паутину из желчи и зависти, сеют сомнения в умах непосвященных мужчин и женщин и делят ложе с ханскими сыновьями, обещая им поддержку в обмен на признание. Аландре не нужно ничье признание — и не нужна любовь. Она дочь без рода, растение без корней, но она способна танцевать с тенями и звездами. Тсогииль назвала ее своей преемницей перед живыми и назвала дочерью перед мертвыми — и нет никого, кто осмелился бы с этим спорить. Тсогииль выкормила ее гуарьими молоком и кровью, потому что не было в клане женщин, готовых кормить молоком лишний рот. Тсогииль научила ее танцевать с тенями и по теням, когда Аландра прошла свои первые три-и-тринадцать шага. Тсогииль учила ее, пока была жива, — и учит сейчас, когда Аландра взывает к ее духу. У Аландры на шее ожерелье из материнских ребер, а в жилах плещется великая сила, полученная вместе со съеденным сердцем. Тсогииль убили, но убили тайно — и потому именно Аландра, а не убийца взяла из тела лучшие части. Аландра почувствовала в сердце Тсогииль яд, но не испугалась и не проронила ни капли крови, — и духи за это спасли ее от смерти. Если бы она умерла от яда, Тсогииль была бы отомщена, но она выжила — и теперь должна стать новой великой шаманкой… Но тени и звезды шепчут Аландре Сул об иной судьбе — и ином предназначении. Тсогииль говорила о великой скорби и великой радости, и пусть истинное значение тех слов еще не открылось — Аландра Сул готова принять его полностью. Воды Реки Снов шепчут о тенях мертвых звезд и о мире, уснувшем в ладонях черного солнца, — и Аландре Сул нравятся возможности, которые она в этом видит. Пламя, охотно сжигающее ее до кости, так же охотно обещает ей вечное странствие и свободу — и потому Аландра Сул медлит, оставляет место великой шаманки пустым. Она слышит непонимание и страх в шепоте злых языков — и слышит, как капает яд со змеиных клыков. Аландра танцует с тенями, танцует с лавой, танцует с застывшей кровью — но ни один ее танец не просит за клан. Она кидает угли и кости, но не спрашивает ни о песчаных бурях, ни о приплоде гуаров, ни об удачных и неудачных днях для охоты, войны или свадеб. Вместо этого она просит за хортатора — и спрашивает о путях, которыми он идет. Она чертит карты звездного неба и звездных путей — и находит десятки возможных пересечений. Хортатор приходит с юга — и ноги его в пыли и стерты до крови. По его кровавым следам идут сотни воинов из оседлых кланов — и все они несут знамя Луны-и-Звезды, пусть и не все в нее верят искренне. Великий хан говорит, что степи принадлежат никому и всем. Он не гонит Неревара Луну-и-Звезду от стойбища, но и не приглашает. Неревар понимает сам — или есть те, что сумели ему объяснить, — и потому разбивает лагерь не слишком далеко, но и не слишком близко. Великий хан Уршилаку собирает гулаханов и лучших воинов. Шаманок он не зовет, но Аландра и остальные приходят тоже. Уршилаку не хотят ни войны, ни союзов, ни даже торговли — но и недов им видеть в Велотииде не хочется тоже. Хортатор пришел, и вместе с ним пришли ветра войн и ветра перемен — и неды теперь алчут его крови. Все понимают, что не осталось в Велотииде истинно свободных мест: ни гор, ни степей, ни спрятанных за бурной водой островов… Но ханы не хотят ни вести армии в бой, ни склонить голову перед тем, кто готов это сделать. Аландра слушает слова ханов, слушает слова воинов, слушает слова шаманок — и в каждом из них она слышит страх. Она молчит почти все время, потому что так ее учили. Тсогииль говорила: дай им выпустить всю накопившуюся дурость, дай им спрятать страх за бахвальством, дай им почесать их гниющие языки — и говори, когда они из трусливых бентам-гуаров вновь превратятся в меров. И Аландра дает им всем время, достаточное, чтобы в умах появилась нужная пустота. Она поднимается и резко бросает в огонь сухие цветы и листья. Пламя взвивается столбом, осыпает все вокруг искрами. — Я слушала все, что было сказано, и услышала лишь трусость. Вы открываете рты, но я не слышу ваших слов — лишь слова страха. Тсогииль Унна говорила, что ветра изменились, а течения обратились вспять, но вы не послушали. Тсогииль Унна говорила, что выживут лишь те, что рискнут пройти вслед за хортатором обнаженными стопами по острым костям, но вы не хотите этого помнить. Тсогииль Унна говорила, что пригрела на груди змей и что все они ядовиты — и еще говорила, что у тех змей, что не сдержат яд, отсохнут лживые языки, а их дети умрут, не покинув чрева. Но и в это никто не верит. Аландра слышит, как сбивается у других шаманок дыхание — и ей почти смешно. Неужели они в самом деле думали, что великая Тсогииль, та-что-танцует-с-тенями-на-стеблях-коды, не знала о их предательстве? Жаль, спросить не получится — чем бы эта ночь ни закончилась, она все равно будет последней ночью Аландры Сул вместе с Уршилаку. — Я камлала все дни, что моя мать мертва, и кости, и угли, и тени живых и мертвых сказали мне — в словах ее не было лжи. Я камлала все ночи, что в моих жилах течет ее воля, и кости, и угли, и тени живых и мертвых сказали мне — время брать в руки мечи и копья. Истинный хортатор вернулся, и наш клан должен снова пойти за ним — или сгинуть, не оставив после себя ни крови, ни семени. Если Уршилаку изберут забвение, я не стану его разделять. Аландра выходит из круга, и несмотря на тысячи тысяч слов, брошенных ей в спину — ее слова имеют значение последних. На рассвете Неревар Луна-и-Звезда придет с дарами и чистыми помыслами. И если на рассвете он не получит того, что жаждет, он придет снова. Он придет на закате — и придет с армией. Все время, что осталось до рассвета, Аландра собирает те немногие вещи, которые не может оставить трусливым змеям. Луна-и-Звезда приходит, и его лицо открыто, а в ладонях он держит не топор, но роскошный дар. За его спиной чародей в черно-красном и мистик в сером, воин с крюком для нетчей и женщина со взглядом даэдра. Аландра выходит к ним первая — и в ее руках нет зримого оружия. Ее волосы черны как обливионские воды, а глаза лазурно-циановы как обливионское пламя — и она знает, что хортатор способен отличить наследие великих предков от наследия грязной крови. — Я стану твоим щитом, хортатор Неревар, если ты того захочешь, и стану твоей тенью, даже если прогонишь прочь. Я стану твоим клинком, острием копья, выпущенной стрелой вместо моего клана, если ашхан откажет тебе — и просто так, если он согласится. Неревар щурится, и Аландра с трудом выдерживает этот взгляд. Она чувствует клубящиеся подле него тени — и им очевидно не нравится присутствие другого теневого клинка. Впрочем, угрозы от самого хортатора она не чувствует — только легкие удивление и интерес. От спутников хортатора угрозы больше, особенно от того, что с крюком. Аландра решает игнорировать его существование — как игнорирует уже существование Уршилаку и оседлых велоти. Неревар не идет к ней и не подзывает к себе ни словом, ни жестом. Лишь улыбается — опасно и хищно, на грани оскала — так, как улыбаются Принцы Даэдра своим избранникам. — У меня достаточно и щитов, и мечей. Зачем мне ты? Аландра Сул считает до трех, а затем еще до тринадцати — и отвечает таким же оскалом. — Они будут сражаться и умирать за то, что считают твоей волей, но ни один из них не умрет за тебя. А если и найдется тот, кто все же умрет... Она призывает призрачный клинок из глубин Обливиона — и вспарывает себе горло от челюсти до ключиц. Кровь — и темная, и светлая — тут же хлещет на сухую землю, клинок растворяется циановой дымкой, но Аландра продолжает стоять как стояла, лишь прижимает к ключицам окровавленную ладонь. Воин с крюком чуть дергается, делает вперед полшага… Аландра убирает руку, чуть стирает накидкой кровь. На горле нет ни следа смертельной раны — и лишь кровь на руке, земле и одежде напоминает о ней. — ...Он не станет тем, кто ради тебя выживет.