Умершие слова, неумершее значение

— А ты быстро приспособился, Ал, — говорит Вивек, присвистывая и щурясь. Аландро на это лишь едва слышно шикает и прижимается к стене плотнее. Вивек поднимает руки, мол молчу-молчу, но скалится при этом так хитро и многообещающе… Так, что хочется или ударить, или сцеловать эту ухмылку с губ. Аландро поступает умнее: закатывает глаза и продолжает игнорировать Вивека. Ему не нравятся города, не нравятся хаотичные толпы оседлых и не нравятся дома, похожие на тесные клетки. Ему не нравится ни гул тысяч голосов, ни стук тысяч сердец, ни вой тысяч теней. Аландро вынужден ограничивать собственное восприятие, раз за разом игнорировать фоновый шум, хотя вся его сущность противится этому… Но у него нет выбора. Аландро знает, как прятаться среди скал и среди травы, как ориентироваться на чужие дыхание и ток крови в жилах, как читать следы и следовать за добычей из тени в тень. Город оглушает его, действует на нервы — но Аландро умеет приспосабливаться. Теперь он прячется среди домов и каналов, сливается с сотнями тупиков и дорог, рыщет в толпе и сливается с ней же. Это не значит, что Аландро становится своим среди оседлых. Скорее, наоборот: чем больше он приспосабливается, чем сильнее вплетает себя в новый узор, тем очевидней становятся его отличия… Впрочем, ему не привыкать быть чужаком везде, где бы ни находился. На войне было проще: жизнь армии не слишком отличается от жизни кочевого клана — разве что меров значительно больше. В час мира хортатор становится скорее оседлым, чем кочевником — пусть он и нужен везде от Когоруна до Тира. Хортатор перемещается постоянно, и Аландро следует за ним тенью, но эта жизнь совсем не похожа на ту, к которой Аландро привычен с детства. Вивек же вырос в трущобах Морн Холда, и никто не ориентируется в городах оседлых лучше, чем он. Аландро мог бы завидовать, но вместо этого он проследил за привычками, за тем как Вивек ходит и как и с кем говорит — и запомнил. Тени домов, и заборов, и канав, и выложенных камнем дорог не подчиняются Аландро, но и не мешают. Сейчас он мог бы и в одиночку проследить за целью: один торговец из Телванни явно что-то задумал, и Неревар хочет знать, что… Но никто не знает трущобы Морн Холда лучше Вивека — и никто не может Вивека остановить, если он захотел что-то сделать. Хотя Аландро на самом деле не так уж и против его компании. Назойливый шум улиц и переплетения тупиков и дорог все еще сбивают Аландро с толку — еще одна пара ушей и глаз лишней не будет. — А ты быстро приспособился, Ал, — шепчет Вивек на ухо, прижимаясь со спины тесно-тесно, так, что Аландро почти до дрожи хочется пустить ему кровь. Вместо этого Аландро Сул закатывает глаза и поправляет сбившийся ворот. Ткань, гладкая и тонкая, постоянно норовит смяться — будь его воля, ни за что бы не надел эти тряпки. Его костюм сшит по последнему слову моды: из лучших тканей, с роскошной — и колючей — серебряной вышивкой по рукаву и вороту… Его костюм совсем не сочетается с привычными бусинами и перьями, да и с индорильской лентой не сочетается тоже — Аландро не вступил в Дом и не вправе носить его цвета явно. Сам Аландро тоже не сочетается с окружающей обстановкой и всеми этими мерами: все они слишком знатны и открытому бунту предпочитают строить интриги. Аландро не о чем говорить с ними, как и им с ним — но они и не подумали бы с ним говорить без необходимости. Аландро для них лишь слуга, дикарь из пустошей, забавная игрушка хортатора, в которой того привлекают ни знания с навыками, а лишь экзотичная внешность. Впрочем, сам Аландро думает о них куда хуже… Ему нравятся пиры Первого Совета и не нравятся торжественные приемы с местной знатью очередного города оседлых. На пирах весело, Аландро делил с каждым из Совета и радости, и тяготы войны — и к каждому он повернется спиной практически без опаски. Очередные Хлаалу-Дагот-Телванни-кто-там-еще, ряженые в парчу и шелка, заискивающие перед хортатором и раздувшиеся от собственной мнимой важности ему не нравятся. Аландро не доверяет никому из них, и всегда готов вскрыть каждому горло при малейшей опасности для Неревара — и они знают это. Аландро не ищет среди них ни друзей, ни союзников — это, может, не слишком разумно, но он устал от тех, кто ищет в нем одну лишь выгоду. В пустошах все разом сложнее и проще. Своих и чужих узнаешь по языку и по перьям с бусинами, и по вышитым узорам: одним доверяешь, другим нет, но даже с чужаками не забываешь о законах гостеприимства — пока чужаки сами об этих законах помнят. Аландро впитал такой уклад жизни с кровью и молоком — и пусть эти правила не касались шаманов, Аландро все равно привык, что все действуют так. У оседлых ни по одеждам, ни по словам не понять, чего они хотят и на что способны пойти — и это та вещь, что до сих пор раздражает... ...Руки Вивека мягко касаются шеи, разглаживают ворот, а затем спускаются к ключицам. Чуть левее и ниже — к сердцу, или на талию, или… много еще куда, — и этот жест окончательно перестанет быть просто дружеским. Аландро молча качает головой и кладет пальцы на чужое запястье, но не отталкивает, не отводит в сторону. Эти касания успокаивают его сердце, но об этом Аландро никогда не скажет вслух. — Ты же знаешь, что если нас заметят эти ряженые крысы — сожрут живьем? Вивек пожимает плечами и ухмыляется, чуть обнажая зубы. В глазах его пляшет обливионское пламя — такое же, как в глазах самого Аландро. — А ты быстро приспособился, Ал, — Вивек звучит печально, и Аландро почти что видит его лицо, полное усталости и почти-светлой грусти. Такое лицо у него было, когда Аландро связал себя узами брака — и, верно, именно такое лицо видел Неревар в последние мгновения. Аландро мог бы выругаться, мог бы послать Вивека — божественного Воина-Поэта — ко всем скампам… Аландро не делает ничего: игнорирование всегда было лучшим выходом. За три века он научился жить по законам оседлых — и по законам оседлых вести войну. Сражаться как прежде он больше не может, значит пришло время слов и чернил. Аландро знает, что его имя вымарано из всех хроник, — и еще знает, что однажды посеянную ересь не выкорчевать и не выжечь. Он пробовал, когда Неревар был жив. Оседлые ведут войны словами и словами разрушают судьбы — Аландро живет разрушением и войной, и потому ему проще учиться. Аландро снова прячется в пустошах — пусть теперь они покрыты пеплом, их суть осталось неизменной, — но сражаясь с оседлыми он использует их же приемы. Кому, как не Вивеку знать, насколько Аландро умеет приспосабливаться, насколько умеет изменяться — и оставаться при том неизменным. — Мы все изменились, Векк. Аландро не нужно видеть, чтобы знать, что Вивек сейчас ухмыляется. В ухмылке Вивека нет ни ехидства, ни зла, только то, чему ни один из них в прошлом так и не решился дать название даже в мыслях. А сейчас для этого слишком поздно. . . . — А ты быстро приспособился, Векк, — Аландро не-смотрит из-под полуприкрытых век на клубящиеся потоки Снорукава и почти-нежно скалит острые зубы. Вивек лежит рядом, головой на чужом бедре, и быстро перебивает записанный голосовыми черновик очередной статьи старшего корреспондента А. Сула. Не нужно быть зрячим и не нужно включать внешние визоры, чтобы знать: Вивек сейчас закатил глаза и изо всех сил пытается игнорировать раздражители. Аландро ухмыляется еще шире и наугад проводит пальцами по его щеке — и якобы случайно задевает закушенные губы. Это Вивек игнорировать уже не может — да и не хочет. — Пошел ты нахуй, Ал. Аландро со смешком отбирает планшет и сохраняет документ, пока Вивек, тихо шипя и путаясь в одеяле и проводах, останавливает запись и запоминает время. — Как скажешь, Векк, как скажешь.