Умершие слова, неумершее значение

“Материальность изменила изначальных духов, и им пришлось принять эти изменения — или уйти за границы Времени, чтобы сохранить себя прежними. Кто не успел ни первого, ни второго — тот умер, и на их место пришли другие. Плоть стала для них ловушкой, сделала их уязвимыми к законам мира, которые они создали. Звезды — пути, по которым сбежали те духи, что не хотели ни рождаться, ни умирать, ни становиться чьими-то предками. Они ушли, и по проложенным ими тропам в наш мир приходит сила, которой тесно за гранью Времени. Магия подчиняется знакам, и созвездия — последовательности звезд и пустот — всего лишь записанные и названные знаки древних. Судьба не зависит них, но зависит возникновение и отсутствие возможностей. Это те предопределенности, что имеют значение лишь до тех пор, пока не будут названы полным именем”. Так говорила Тсогииль Унна, танцующая с тенями на границе времени и пространства, точно на цветках коды, — и не было причин ей не верить. Аландро знает, под какими звездами рожден, — все племя знает. Аландро Сул рожден в ночь, когда на небе еще не закончил сиять Атморанец — и это не лучший из знаков. Если даже древние духи, создавшие мир и отделившие Время и Пустоту друг от друга, не всесильны, то смертным тем более не следует бороться с мировыми законами. Никто не верит, что Аландро может перебороть дурное влияние звезд и неизвестной крови — он не может взывать к огню, не обжигаясь. Это не может быть хорошим знаком ни для воина, ни для шамана. То, что в ночь его рождения был Хогитум, ничего не меняет — все знают, что почти по всем пустошам в тот раз прошла гроза. Будь он связан с племенем кровью, никто не говорил бы ничего вслух — но он не связан, и потому злые языки не сдерживаются узами уважения и родства. Лишь Тсогииль видела в Аландро что-то, кроме дурных звезд, и не обращала внимания на застывший в его глазах лед. — Да, ты рожден под Атморанцем и отмечен льдом из иного мира, — говорила она в ночи сомнений, смотря на Аландро и в Аландро, — Но твое сердце полно огня — и оно гонит по твоим жилам лаву. Ты сын этой земли, и звезды дали тебе стойкость ко льду и ранам, взяв в обмен внешнее родство с пламенем. Это дары, которые ты получил при рождении, — простому смертному не изменить их, ни разу не умерев. Однажды она протянула ему чашу из гуарьего черепа и попросила наполнить водой. В ту ночь они откочевали от клана и шли вдоль реки, названия которой Аландро не знал. Они ушли, чтобы провести ритуалы, которые требуют кровавых жертв от всех, кто вольно или невольно их видит. Аландро предпочел бы принести в жертву глупцов, с которыми делит клановое имя, но это недопустимо. С такими мыслями он набрал воду и принес матери, но та не взяла чаши — лишь положила свои руки поверх его. — Посмотри, — сказала она одними губами, и Аландро послушался. Белая кость стала черной. В воде не осталось ни волн, ни ряби, в ней не отражался ни огонь, ни торчащие из материнских волос и украшений перья и кости. Там отразились лишь звезды — и сам Аландро. — Ты рожден под Атморанцем, и это не изменить. Но посмотри на пламя звезд — и сравни с цветом собственных глаз. Огонь этого мира не признает тебя и обожжет до кости — но пламя Обливиона холодно и сияет лазурью так же, как древние льды, которыми ты отмечен. Вера шамана не должна быть слепой, а слова от наставника не должны восприниматься как облегчение — слепые надежда и вера лишь для непосвященных, которым достаточно знать, а не понимать… Но Аландро Сулу хотелось поверить в собственную неотличимость от других велоти — и он поверил. И все же Тсогииль хорошо его обучила — свои веру и уверенность он не прекратил проверять даже после того, как перестал быть ее учеником. “Материальность неизбежно накладывает ограничения — но и дает немало. Одни Духи-Предки увидели в материальности угрозу, другие — слабость, и лишь немногие увидели возможность. В существовании нет смысла, если оно не конечно: и потому первичные сущности умерли, чтобы на их останках появилась новая жизнь. На костях их детей-миров был построен Нирн — и однажды что-то новое взрастет на его обнаженном хребте. Звезды и иные небесные тела — феномен, родившийся из ошеломления смертного разума и древних закономерностей, что могут работать лишь в состоянии стабильности. Большинству смертных не хватит магии, чтобы разгадать их загадки — и с каждым проходящим мгновением ее потребуется все больше. Время не просто так имеет свои границы. Магия подчиняется формулам, и весь мир подчиняется формулам, поскольку был создан магией. Созвездия — всего лишь одни из магических формул, по счастливой случайности высеченных единожды и больше не требующих активации”. Так говорил советник Сил, мистик-псидж и ученый, скальпелями и матемагическими уравнениями вскрывший нутро времени и пространства — и сшивший его обратно. Так — почти так — писали двемеры в своих текстах, которые Аландро приносил Векку на расшифровку. Так — не словами, но знаками с тем же значением — говорили ему те тени и духи, что вообще осмеливались об этом думать. Аландро знает, что это не те вопросы, которые следует спрашивать, опасаясь внимания великих духов — но он не страшится такого внимания. Он идет по следам хортатора — взгляды даэдра уже прикованы к нему намертво. — Ты глуп, если позволяешь звездам определять тебя, — сказал однажды Сил Сота, проходя мимо. Его двемеритовые когти неприятно цокали по втоптанным в землю камушкам, а от соединений металла и плоти слабо тянуло кровью — протезы все еще приживались. Аландро ничего не ответил на это — все так же молча продолжил соскабливать с хитиновых доспехов хортатора облупившийся лак. Но даже если бы не был занят, все равно постарался бы не отвечать. От Лорда Сота веет почти таким же ужасом, как от заброшенных и алчущих крови даэдрических статуй. — Звезды — всего лишь звезды, а созвездия неотличимы от других последовательностей единиц и нулей. Материя дала нам то, чего так и не смогли постигнуть изначальные духи — силу-в-слабости и свободу-в-ограничениях. Формулы для нас не имеют такого значения, как имеют для живущих на соседних планах… Впрочем, возможно для тебя — имеют. Аландро мог бы ответить, мог бы согласиться или поспорить, но работа требовала осторожности. Белая кость доспеха становилась все темнее с каждым слоем лака, и Аландро вспомнил, что видел такое однажды. Он увидел собственное отражение и отражение звезд в свежем лаке на черной кости — и вспомнил уроки матери. Аландро Сул вспомнил, почему однажды решил не отвечать Сота Силу без крайней необходимости — и потому опять не отреагировал на чужие слова. Не отреагировал — но запомнил. “Материальность отделила существование от не-существования — и сделала их интереснее. Те, кто понял это, стали даэдра, а те, кто не понял, — аэдра. Потому среди Принцев есть и изменившийся Тринимак, и Мерид-Нунда, звезда-вернувшаяся-обратно. Смертному глазу не увидеть истинный облик ни срединного мира, ни того, что лежит за его пределами. Это не плохо: пусть им не дано увидеть его истинной красоты — но и истинного ужаса им не суждено увидеть. Судьба не задается сплетениями звезд, это звезды сплетаются в отражения судьбы. Судьба — это уравнение, а не формула. Ты можешь решить его правильно или неправильно — а можешь не решать его вовсе.” Так говорил Вивек, поэт, способный поменять местами любую ложь и любую правду, не изменив их сути. Так он записал на изнанке времени и пространства, и никто этого не увидел, пока не стало слишком поздно. В одну из ночей, полных звездного холода и обжигающего одиночества, он пришел к Аландро, и руки его были черны и масляны от свежих чернил. Аландро ничего не сказал на это — лишь взял свежий кусочек замши и зелье, которым обычно сводит с костей и кожи въевшиеся пятна. Вивек улыбнулся, и в улыбке его было поровну смятения и благодарности. Он заметил разложенные на черной доске белоснежные зубы крыс и позвонки рыб, и добавил в улыбку три капли хитрости и четыре — беззлобного ехидства. — Судьба — не то уравнение, которое требует единственного решения. Двемеры пытались решить мое, и знаешь что? Аландро поднял взгляд, отвлекаясь от чужих пальцев, но продолжая стирать с них чернила. Вивек заметил это — и оскалился почти как во время битвы. — Ответ им не понравился. Очень. Они перестали его решать, но я запомнил, что они делали, и научился делать так же. А потом я понял не только, как решать, но и как менять, не изменяя сути. “Я могу научить тебя,” — не-говорит Вивек, и Аландро не-отвечает ему молчанием. Единственная лампа в шатре вдруг взрывается, и горячие осколки и еще более горячее масло обжигают Аландро левую руку. Гхартоки вспыхивают, почуяв кровь, и Вивек невольно вздрагивает. Он отдергивает протянутую было руку — и Аландро приходится самому вытаскивать осколки и ткань из уже начавших затягиваться ран. Аландро тихо бурчит под нос проклятия: он проклинает и глупую лампу, и не менее глупый огонь — и еще более глупые звезды, которым зачем-то понадобилось сложиться в знак Атморанца... Вивеку очевидно неловко — и он пытается сменить тему и отвлечь от ожогов. — Атморанец — неверное название. Тебе не подходит, — Вивек мягко берет его за левую руку, пусть и не касаясь еще горящих гхартоков и помогает вытащить часть осколков. Аландро не знает, что сказать на все это, и потому молчит. — Лучше назвать его Генералом или Ханом, поскольку он хоть и вассал, но достаточно знатен, чтобы жениться на Леди или ездить на Белом Гуаре… В ранах не осталось стекла, Аландро это прекрасно чувствует, но Вивек не убирает покрытую чернилами — а теперь и кровью — руку. Ему наверняка неприятно касаться кожи исчерченной гхартоками, но он все равно держит Аландро за руку и поглаживает большим пальцем кисть. — А еще говорят, на западе его называют Лордом — и это почти как хан. Надо будет предложить Неревару сменить название — после того как победим, конечно… Аландро не особо вслушивается, хотя “Лорд” в самом деле нравится ему больше, чем “Атморанец”. Он знает, какое значение вкладывает Вивек во все эти действия и слова. Жаль, что на все это Аландро не может ответить правильно. “Смертному глазу не увидеть ни подлинной красоты срединного мира, ни его ужасов. Но я видел и то, и другое, — не-говорит Вивек, но Аландро прекрасно понимает это значение. — Ты прекрасен, Ал, и я вижу это всеми своими способами увидеть.” Аландро Сулу понравились эти не-слова — и он запомнил их и сохранил в сердце. Он сохранил их, даже зная, что однажды Вивек неизбежно превратит их в ложь. Потому что ни Лорд, ни Атморанец никогда не откажутся от своих сокровищ — и это то влияние звезд, которое Аландро Сулу нравится.