Умершие слова, неумершее значение

Вивек всегда на виду и всегда в гуще событий: если что-то случилось, неважно, дурное или хорошее — то Вивек обязательно будет там. У него много друзей, а товарищей еще больше — и он почти никогда не проводит вечера в одиночестве. Смех Вивека звонок и слышится даже на другой стороне лагеря, его остроты всегда бьют в цель, его песни и пляски не оставляют никого равнодушным: услышь хоть раз его голос или игру на сетаре, увидь хоть движение из его танца — никогда уже не забудешь, не сможешь выкинуть из мыслей и сердца. Вивек сияет полной луной в беззвездную ночь — его свет ярок, но в нем нет ни тепла, ни ясности, лишь мороки и неверная дрожь теней. Вивек сияет — и Аландро до скрипа зубов раздражает его сияние. Аландро знает, что совсем не похож на Вивека: он не стремится кому-то понравиться, не жаждет быть в центре событий, не рвется вперед, привлекая к себе внимание… и если Вивек обжигающее пламя, то Аландро — ледяная тень. В первые недели Вивек его просто бесит — до трясучки, до кулаков, сжимающихся так сильно, что ногти вспарывают кожу — этими своими извечными шуточками, заразительным смехом, хитрыми улыбочками, показательной беззаботностью… И взглядами, равно презрительными и заинтересованными, бесит тоже. Они сцепляются в первые же мгновения знакомства: сначала словами, затем бросаются в рукопашную, совсем позабыв про оружие — шипят клубком рассерженных никс-гончих и как те же никс-гончие катаются по земле. Иногда Аландро кажется, что запрет на убийства и дуэли в армии был придуман специально для них с Вивеком — только они способны поссориться, подраться, помириться и снова поссориться, не говоря друг другу ни слова. Аландро не думает о причинах: ему не нужны причины, чтобы испытывать в чьем-то присутствии раздражение — меры, неды и остальные условно разумные создания ему в принципе не нравится… Но “раздражает”, обращенное к остальным, и “раздражает”, обращенное к Вивеку, чем-то неуловимо отличаются. Вивек всегда на виду и в гуще событий: если что-то случилось он обязательно будет там… так и сейчас: кто-то нашел в захваченном нордском обозе нордское же пойло — и радостно угощает всех желающих… Аландро не нужно подходить и смотреть, не нужно гадать на костях и по полету птиц, чтобы знать, что этот “кто-то” — Вивек. Аландро это все нисколько не интересно и вообще у него полно дел… и тут он ловит себя на мысли, что ноги уже привели его к самой границе толпы, и что он стоит достаточно близко, чтобы суметь посчитать все бусины и пластинки в вивековых волосах. Это не первый раз, когда он появляется там же, где и Вивек. Не рядом, не плечом к плечу — но все равно близко. Он, Аландро Сул, прежде всегда избегавший толпы и предпочитавший уединение, неизменно оказывается в самом сердце бури — и смотрит скорей на Вивека, чем на что-то или кого-то еще. Это не самое приятное из открытий. А затем до него доходит другое — он не просто стоит и смотрит, нет. Он стоит уже не на краю толпы, а в самом ее центре — и вокруг него почти оглушающая тишина. Не абсолютная, потому что сам Аландро что-то говорит, и все это крайне внимательно слушают. Неудивительно: смотреть, как Аландро Сул и Вивек в очередной раз проверяют, чей язык грязнее, — одно из немногих доступных их войску развлечений. Аландро даже не особо вслушивается, что именно говорит, просто продолжает высказываться по инерции. Вивек же молчит, лишь улыбается как-то по-особенну пакостно и загадочно, постукивает пальцами по браслетам на запястье — и Аландро почти залипает на это посреди собственной гневной тирады… А когда понимает, что залип, — на полуслове захлопывает рот, разворачивается на пятках и уходит прочь. Это поражение в споре, но этот спор — как и все споры до него — Аландро на самом деле не интересны. Вот только сам он догадался об этом только сейчас. Он оставляет Вивека в покое со всеми его прекрасными песнями, остроумными шутками и манящими браслетами на запястьях и лодыжках — и ему плевать, что об этом подумают случайные свидетели. Аландро беспокоит лишь мнение хортатора. Что обо всем этом подумает Вивек, его не волнует тоже — уж чье-чье, а мнение Вивека никогда его не интересовало и не тревожило сердце… Сейчас ему жизненно необходимо подумать — и отделить свои мысли-алмазы от мыслей-сора. Аландро уходит на самый край лагеря, к своему шатру, но внутрь не заходит. Уже поздно и по болотистой дешаанской земле тянет холодом, но ветра нет, воздух еще теплый. Легкая прохлада, идущая от влажной всегда земли, лишь лучше поможет разобрать мысли. Ему разом хочется куда-то бежать, и при этом не хочется делать совсем ничего — поэтому он просто садится у остывшего еще утром костра. Аландро смотрит на неподвижную воду в висящем над углями котелке — а затем прищелкивает пальцами, зажигая на них пламя. Уголь отсырел за день, хворостины для розжига тоже — пламя перекидывается на них неохотно и почти затухает несколько раз. Аландро не знает, зачем тратит хворост и уголь: он не хочет ни приготовить что-то, ни умыться, ни согреться. Но мелкая работа помогает отвлечься, отделить себя от беспокойства и остаться наедине с мыслями, не искаженными волнением. Пламя наконец разгорается, и Аландро почти с удовольствием отпускает огненное заклинание в воду. Мелкие пузырьки начинают скапливаться на дне котелка, но поверхность воды остается почти неподвижной. Аландро смотрит на свои пальцы, на которых осталась сажа, — и на пляшущее под котлом пламя. Он смотрит на тень, которую отбрасывают угли и ветки, и тут до него доходит. Свет и тень противоположны, но пламя — не свет, а всего лишь источник света. Пламя не отбрасывает теней и не противоположно им. Они достаточно различаются, чтобы возник контраст, но не достаточно, чтобы уничтожить друг друга. Рядом с огнем тени темней всего. Какая-то идея вертится у Аландро на языке и в мыслях, но он никак не может ее поймать. Ему хочется подорваться и что-то сделать, но он не знает, что. Он даже поднимается — и случайно задевает ногой одну из трех опорных жердей. Они падают, вода из котелка выплескивается на пламя, брызжет на Аландро — и повезло, что она не успела закипеть. Он тихо шипит под нос ругательства, собирает упавшие жерди и откладывает их подальше от костра, чтобы не спутать с хворостом. Воды в котелке почти не осталось, а сам он испачкался в земле и мокром пепле — придется мыть и набирать воду заново. Впрочем, так лучше. Озеро недалеко, но до него все равно придется идти: Аландро утолит жажду действий такой прогулкой и едва ли кого-то встретит в процессе. Одни плюсы. Аландро идет и думает, но догадки по-прежнему разлетаются от него, точно пугливые мотыльки. Он доходит до озера — гладкого, черного и сияющего в лунном свете, — стягивает обувь, заходит в воду и зачерпывает ее котелком, не глядя по сторонам и ни о чем не думая. Если появится опасность, тени предупредят его. Он разгибается, ставит котелок на илистый берег, потягивается, похрустывая позвонками, а затем вдруг смотрит в сторону — и замечает Вивека. Тот сидит к Аландро вполоборота, на большом камне посреди воды и, очевидно, не замечает никого и ничего вокруг. Лишь болтает бледными, почти белыми в свете лун, ногами и изредка поправляет сползающую с плеча накидку. Кажется, кроме накидки на нем ничего и нет, но Аландро тут же прогоняет от себя эту мысль. По хорошему, ему бы тихо уйти, может быть, даже сквозь тени, а затем выкинуть из головы красивый вид, восхитительную тишину и тонкие ноги, вспарывающие волны… Но странная жажда не самых логичных действий все еще плещется в его груди, и Аландро остается. А затем делает еще большую глупость: тихо, в полголоса, окликает Вивека и медленно идет в его сторону. Вивек едва заметно вздрагивает, но тут же успокаивается и оборачивается с нахальной улыбкой — и Аландро не уверен, что эти мгновения дрожи ему не почудились, не были игрой лунного света с лунными же тенями. Аландро решает об этом всем не спрашивать — чтобы самому игнорировать чужие вопросы о том, что он вообще тут забыл, конечно же, а не потому что внезапно проснулись тактичность и нежелание портить момент. Вивеку, видимо, тоже лень что-то портить — он лишь молча кивает и двигается в сторону, уступая на камне место. Не то чтобы это вообще было нужно — камень большой, но такое молчаливое позволение Аландро почему-то радует. Хорошо, что он так и не обулся — лишь закатал штанины повыше и пошел к камню вброд. Сел рядом, стараясь Вивека не касаться и не смотреть лишний раз ни на его лицо, ни на его ноги, и чуть прикрыл глаза. Чужая компания на удивление не вызывала ни раздражения, ни неприятного ощущения вдоль хребта — просто покой и слабое тепло от чужого дыхания. — Мне нравится вода, — говорит вдруг Вивек и смотрит на Аландро своими золотыми глазами пристально, будто бы в душу, — В ней можно смешать ложь и правду, можно утопить то, что гложет, или забрать то, что необходимо… А можно не делать ничего, и тогда она покажет ту правду, которую ты в ней ищешь. Аландро почти лениво оборачивается — и куда делась вся эта жажда движения, что гнала его в неизвестность? — и принимает чужой взгляд. И в этот момент он действительно понимает: Вивек не луна в беззвездную ночь, не пламя, неспособное отбросить тень, — не свет, а тень света, не небо, а водная гладь, полная лунных и звездных бликов. Вода способна сиять до рези в глазах, но ее значение — чернильная тьма, бездонная пучина, — не меняется даже на самом ярком свету. То, что Аландро принимал за собственную противоположность, никогда ей не было. Две встретившиеся тени не могут не смешаться, не могут не попытаться поглотить друг друга — и так будет до тех пор, пока отбросившие их предметы не разойдутся, или пока не изменится источник света. Это причина, по которой танцующие-с-тенями почти никогда не могут друг друга вынести. Это причина, по которой один из них однажды попытается уничтожить другого — если до этого они не станут чем-то целым. — И какую правду я должен увидеть в тебе? Вивек на это закидывает голову и смеется — тихо и мелодично, совсем не похоже на его обычный, дневной смех. — А какую правду ты видишь — и хочешь во мне видеть? Аландро смотрит на Вивека — всматривается в Вивека — и видит то, на что не обращал внимания. Вивек выглядит уставшим — на его лице следы недосыпа, его губы обкусаны, его ногти на пальцах обломаны. В его волосах нет привычных украшений — нет их ни на руках, ни на ногах, лишь серьги Вивек не стал вытаскивать. Легкий ветер шевелит полы накидки, обнажает ноги еще сильней, и Аландро непроизвольно скользит за тканью взглядом — и когда спотыкается о чернильные линии на внутренней стороне чужого бедра, понимает, что зря это сделал. На ноге Вивека — яркое, заметное клеймо в виде огненного мотылька. Аландро хочет отвести взгляд, но не может, и замечает под очертаниями одного клейма остатки другого. Сквозь линии огненного мотылька пробиваются выцветшие двемерские буквы и цифры. Аландро знает их лишь по виду, прочесть не может, — но смысл ясен и так. Вивек замечает его взгляд и резко запахивает на себе накидку. Улыбка исчезает, а взгляд… Аландро не хочет с этим взглядом пересекаться и анализировать его не хочет тоже. — Да, это то, что ты думаешь, и нет, тебе не хватит даже всех денег мира. Вивек шипит, но его голос подрагивает — Аландро чувствует разлитый в воздухе страх, который отчаянно пытаются скрыть. Он мог бы оправдываться, мог бы заверять в своем молчании и добрых намерениях… Но Вивеку это не нужно — все равно не поверит, а просто так Аландро не собирается унижаться. Поэтому он молча пожимает плечами, отворачивается и всматривается в озерную гладь так пристально, будто ничего интереснее в жизни не видел. Неловкость душит в липких объятиях, и Вивек не выдерживает первым: ругается под нос, соскальзывает в воду и рассерженно идет в сторону лагеря. Аландро сидит еще немного, чтобы случайно Вивека не нагнать, скалится отражениям лун и тоже возвращается в собственную палатку. Все следующие дни Вивек его избегает. Не то чтобы Аландро специально искал его общества, но без привычных перепалок становится как-то грустно. Вивек по прежнему в центре внимания и всегда окружен друзьями — но Аландро чувствует кислый привкус настороженности и страха, видит как бегают у Вивека глаза, как он нет-нет, а вздрагивает, если кто-то его окликает… Такой порядок вещей Аландро не устраивает, но лезть в чужую душу, когда и так увидел то, что не должен был… Аландро не лекарь душ, он шаман: он может успокаивать, может говорить, может исцелять, но не обязан все это делать. Особенно, если его не просят. Но распространенное среди борделей клеймо — и последовательность двемерских букв и цифр под ним — не дают ему покоя ни через день, ни через месяц. Ни одна живая или мертвая душа так и не узнала о них — Аландро в принципе не особо любит рассказывать чужие секреты вне камланий, — и то, что Вивек до сих пор по возможности обходит его шестнадцатой дорогой… На удивление не бесит — расстраивает. Озеро и камень давно остались позади — после короткого отдыха и пополнения запасов Неревар снова повел их на юг, к землям Дрес, — но стоит закрыть глаза, как они снова возникают в памяти. Аландро идет вслед за Нереваром, не плечо к плечу, но достаточно близко, чтобы при необходимости как закрыть хортатора своим телом, так и рвануть за врагом в погоню. Когда на них нападают неды, Аландро встречает их хищным оскалом, обнаженным клинком и оголодавшими тенями. Этот недский отряд не угроза Неревару — и Аландро не сильно переживает, когда пыл битвы их разделяет. Он опьянен вкусом силы и вкусом крови, ослеплен магическими вспышками и оглушен недскими Голосами. Ему нравится подобное состояние — и его теням оно нравится тоже. Краем глаза Аландро замечает Вивека, смертоносного, скалящегося врагам, не сражающегося — танцующего среди живых и мертвых… А затем замечает летящий в Вивека топор — и бросается наперерез, не успев даже осознать, что именно делает. Недов разбивают довольно быстро, те убегают в страхе, даже не забрав или не добив своих раненных. Аландро почти ничего не пропускает, пока висит на Вивеке с топором в спине и заливает все вокруг кровью. Они вдвоем оказались далековато от основных сил, на телепортацию у Аландро сил не хватит, а Вивеку он этого сделать не доверит — поэтому они медленно плетутся в сторону союзников пешком. Топор мешает, причиняет дикую боль, но вытаскивать его нельзя — Аландро планирует умереть в бою, защищая хортатора, а не истечь в какой-то канаве кровью, потому что не дотерпел до лекарей. — Ты идиот, Ал. Мы не друзья, мы… никто друг другу. Зачем? — Вивек дышит тяжело, идет медленно, спотыкаясь о каждый второй камень — и если бы не копье, на которое он опирается, спотыкался бы о каждый первый. Аландро смеется, в его горле булькает кровь, пузырится на губах, но здесь и сейчас он не верит в смерть — и не планирует умирать. — Просто так. Вивек останавливается, перехватывает его удобней и пытается отдышаться. — Я не понимаю. Мы пытались ужалить друг друга при первой возможности — это мне понятно. А потом тебе в руки попал идеальный способ меня уничтожить — и ты им не воспользовался. А сейчас так вообще… Аландро хочет ответить что-то умное, мол не испытывает к Вивеку ненависти, не видит смысла вредить и вообще — не только у Вивека есть тайны, которые хочется забыть и которые остались вечным напоминанием на коже… но закашливается кровью, и вместо красивых и правильных слов получается только выдавить почти не обидное пожелание заткнуться и сходить нахер, после того как донесет до лекаря. Вивек на это лишь хмыкает как-то довольно — и снова начинает идти. Аландро мог бы предложить свести клейма Вивека, мог бы признаться в… разном, но ему не хочется портить момент попытками не выкашлять пробитые легкие. Вместо этого он лишь облизывает губы, пробует всеми своими чувствами воздух — все равно надо как-то удержать себя в сознании — и вдруг понимает, что от Вивека идет лишь металлический привкус крови. Кисловатый вкус страха, следующий за Вивеком с той самой ночи у озера, наконец-то исчез. Аландро нравится такая перемена.